Мэксин. Любить человека – одно дело, а только спать с ним – совсем другое. Даже я это понимаю.

Шеннон встает.

Но мы оба подошли уже к тому перевалу, когда надо устраиваться в жизни основательно, а не витать в облаках.

Шеннон. Я не хочу заживо гнить.

**

Мэксин. А я все слышала. По вашим словам, вы так любили и Бога, и маму, что перестали грешить, дабы их не огорчать. Но грех доставлял вам тайные радости, и вы затаили зло и на маму, и на Бога за то, что они вас лишили такого удовольствия. И вы отомстили Богу своими безбожными проповедями, а маме – тем, что принялись портить молоденьких девушек.

Мэксин. Почему вы всегда заявляетесь сюда именно перед припадком, Шеннон?

Шеннон. Из-за гамака, Мэксин, из-за этого гамака в зарослях джунглей…

**

Ханна дает ему прикурить.

Шеннон. Где вы научились зажигать спички на ветру?

Ханна. О, мало ли каким полезным мелочам пришлось научиться. Лучше бы научиться чему-нибудь посерьезней.

Шеннон. Например?

Ханна. Например, как вам помочь, мистер Шеннон…

Шеннон. Теперь я знаю, почему меня тянуло сюда.

Ханна. Чтобы встретиться с человеком, который умеет зажигать спички на ветру?

Шеннон. Нынче ночью разыграется буря, страшный электрический ураган. И тогда вы поймете, как представляет себе преподобный Лоренс Шеннон Бога всемогущего, который время от времени посещает сотворенный им мир… Я хочу вернуться в церковь и проповедовать, что Бог – это… гром и молния… и… и… (Протягивает руку в сторону океана.) Вот он! Вот это он! (Показывает на величественный, почти апокалипсический золотой закат.) Вот в этом его величие, дарующее забвение! И я стою пред ним на ветхой веранде этой убогой гостиницы, да еще не в сезон, предстаю пред ним в этой нищей развращенной стране, захваченной жадными до золота конкистадорами, которые вместе с распятием принесли с собой еще и стяги инквизиции. Да, и…

Пауза.

Ханна. Мистер Шеннон!

Шеннон. Да?

Ханна (слегка улыбаясь). У меня такое чувство, что вы со всеми вашими прозрениями еще вернетесь в лоно церкви. И если тогда выдастся еще одно недоброе воскресное утро, окинете взглядом своих прихожан, их тупые, самодовольные физиономии и отыщете среди них несколько старых, совсем старых лиц, в глазах которых вы прочтете страстную мольбу о помощи, о вере и надежде…

Шеннон. И вы заметили, верней, вам кажется, мисс Джелкс, что вы заметили, будто мне нравится лежать в этом гамаке связанным, как свинья, которую повезут на бойню?

Ханна. А кому бы не захотелось пострадать, искупить свои грехи и грехи всего человечества, мистер Шеннон, если это можно сделать, лежа в гамаке, на котором вас распяли не гвоздями, а всего лишь веревками, да еще на горе, которая куда привлекательней Голгофы. Мне видится даже, как вы изгибаетесь и стонете в этом гамаке… И ведь ни гвоздей, ни крови, ни смерти… Не слишком мучительное распятие за грехи всего мира, мистер Шеннон!

У нас с ним будет совсем не то, что у вас на уме. Этот человек - джентльмен и уважает меня.
Ему недостаёт меня, общения со мной. От великого богатства иной раз так одиноко. А образованная женщина, интеллигентная, воспитанная, может наполнить жизнь мужчины таким богатым содержанием. У меня есть всё для этого, в избытке, могу дарить щедрой рукой - и не обеднею. Красота - недолговечна. Преходящее достояние! А красота духовная, блеск ума, душевная тонкость - и всем этим я наделена - не меркнут, не идут на убыль, а растут. С годами их только прибывает. Ну не смешно ли... и меня-то - меня! - ещё называют человеком без средств. Это когда в моём сердце заперты такие сокровища...