A Separate Peace

Чем дольше вещи остаются прежними, тем больше они в итоге меняются

Я был напуган, но знал: то, что я говорю, важно и правильно, и мой голос обрел ту полноту уверенности, с какой нечто давно прочувствованное и понятое наконец высказывают вслух.

...чрезвычайная нелепость того, что его, беспомощного, несли сейчас другие, между тем как по природе своей он как раз был из тех, кто носит других.

Как только было изобретено колесо, возник и спорт.

Игровые поля, спорткомплекс, пруд, все здания и все люди - всё было остро реальным, бурно живым и исполненным смысла, и только я один оставался сном, плодом воображения, который никогда ни к чему здесь на самом деле не прикасался. Я чувствовал, что не являюсь, никогда не был и никогда не буду живой частью этого всепобеждающе основательного и глубоко значительного мира, окружавшего меня.

Чумной улыбался очаровательной, чуть лукавой улыбкой, как ребенок, предвкушающий, что вот сейчас он скажет нечто умное и всех поразит.

Он этим упивается, с горечью подумал я, воображает себя воплощением Правосудия с весами в руке. Однако он забывает, что у Фемиды не только весы в руке, но и повязка на глазах.

Мы снова принялись хохотать, обмениваясь чуть виноватыми взглядами, как два человека, последний раз видевшиеся на беспутной пьянке, а теперь встретившиеся на чаепитии в доме священника.

В армии для всего есть свои точные названия, ты никогда об этом не думал?.. А точное название для меня... - психопат... Или это не я психопат, а сама армия? Потому что там всё выворачивают наизнанку.

Чему бы тебя ни учили, прогресс зависит от атмосферы, в которой это происходит.

Он никогда не засыпал, не наговорившись, и всегда считал, что молитва, длящаяся больше трех минут, — не что иное, как показуха.

Все события дня растаяли, как первый ненадежный зимний снег.

Иногда приходится быть серьезным, в некоторых отношениях. Если ты в чем-то по-настоящему хорош… я хочу сказать, если никто или мало кто может в этом с тобой сравниться, тогда ты должен относиться к этому серьезно.

Мне бы тогда сказать ему, что он тоже мой лучший друг... Я даже начал было, почти уже сказал. Но что-то заставило меня остановиться. Быть может, это была глубина чувства, гораздо более существенного, чем мысль: ведь в нем-то и таится правда.

Заповедь, которая оказывала самое существенное влияние на его жизнь, звучала так: «В спорте ты всегда побеждаешь». Это «побеждаешь» было коллективным. В спорте побеждает каждый и всегда. Для Финни это было аксиомой. Он никогда не позволял себе думать о том, что, когда мы побеждаем, они проигрывают. Это разрушило бы идеальную красоту, которую воплощал для него спорт. В спорте никогда не случалось ничего плохого, он был абсолютным благом.

Он никогда ничем не удовлетворялся до конца, даже если сделанного было достаточно, даже если всё было идеально.

В том, чтобы немного завидовать даже лучшему другу, нет ничего плохого.

Он продолжал неравную борьбу с романом «Вдали от обезумевшей толпы», поражаясь тому, что могут существовать люди, которых зовут Габриэль Оук и Баштеба Эвердин.

Не то чтобы Финеас как-то особо не любил Вест-Пойнт или власти в целом, он просто считал любую власть неизбежным злом, противодействие которому доставляет огромное удовольствие, а себя — своего рода баскетбольным щитом, возвращающим все оскорбления, которые она ему наносила.

Не начинай раздавать награды, пока дистанция не пройдена до конца.