Снова взялся за Кантора. Прочёл на последней странице обложки, что «Одного достаточно» является манифестом художника. Меня заинтересовало, каков же манифест этого «товарища», и я решил взяться за него.
Признаюсь, первые страницы приятно удивили меня. Кантор здесь пишет правду. Правду о том, что ругали советскую власть, чтобы заслужить одобрение наших западных врагов. Правду о том, что высмеивали советские порядки, не предлагая при этом ничего конструктивного. Да и не могли предложить. И что, именно поэтому (по мнению Кантора) чекисты и партлидеры бывшего КПСС стали управлять и современной Россией – ведь только они умели и хотели управлять, а диссиденты не только не умели этого делать, но и учиться не хотели, они хотели только болтать. Эти и ещё многие правды высказывает Кантор в этом манифесте. Даже мне показалось, что он искренен. Затем описывает начало своего диссидентства. Тоже, на мой взгляд, очень правдиво. Как его в четырнадцатилетнем возрасте впервые доставили в милицию за написанные им антисоветские газеты. Он так характеризует себя в момент попадания в камеру: «Главным было то, что я попадал в желанный отряд диссидентов, становился в ряд взрослых. То было детское желание оказаться на баррикадах, говорить громко и серьёзно, - хотя, спроси меня кто в те годы, с чем я собирался бороться, я бы внятно объяснить не сумел. Но колесо уже завертелось, и я был горд тем, что оно вертится».
Дальше автор пишет, что диссиденты воспринимались им, мальчишкой, в ареоле романтики. Он сравнивает себя тех лет с мальчишками 1930-х годов, которые равнялись на комиссаров Гражданской войны. И в эти признания автора я тоже верю, - это лишний раз говорит о том, что он просто попал в дурную компанию, - в компанию холуев Запада, подонков, которые могли (а главное, хотели) сделать себе имя лишь ругая Советскую власть. Не стань эти люди антисоветчиками, о них никто никогда не узнал бы, и они прожили бы убогую бесцветную жизнь. Они решились на измену Родине, чтобы сделать свою жизнь ярче (и, конечно, потрясти с Запада денег), а мальчишки вроде Кантора считали их героями, как дворовые мальчишки воспринимают иногда героями блатных.
«… как всегда стесняются дети родителей» - да ладно? Я своих родителей никогда не стеснялся! Я не всегда был с ними согласен, но в любом возрасте любил и уважал их!
«Мои сверстники хотели бунта, но непонятно какого и во имя чего… И самое обидное, наши протесты подкреплялись оглушительным невежеством». – Да, это мне знакомо:)
«Слова «совесть», «честь», «правда» - выдержали заморозку и были предъявлены обывателю свеженькими. Однако обыватель увидел относительность этих прекраснодушных понятий». – Ещё бы! Обыватель – это, по сути, буржуа. Сначала превратили людей в обывателей, а потом думали, что они ухватятся обеими руками за честь и совесть! Вот уж нет! Обыватель – это и есть человек без чести и совести. Пионер, комсомолец, коммунист имели убеждения, знали, что́, как и зачем. А обыватель кроме своей шкуры ничего знать не хочет, да и не может. Обывателя в полном смысле человеком назвать нельзя.
Однажды Борхес описал рай как бесконечную библиотеку. Интересно!
Читаю Кантора и удивляюсь – интеллигентная семья, папа, бредящий Библией, Платоном и Марксом, а сам Кантор пишет такие дешёвые стихи и совершенно жуткую книгу рассказов «Дом на пустыре», создающую ощущение, что он воспитывался исключительно зеками! Вот как это уживается в одном человеке?
Кантор пишет, что в их семье не стеснялись патетики, а стеснялись, наоборот, цинизма, а сам теперь пишет откровенно циничные вещи. Почему??
С огромной любовью и нежностью Кантор пишет об отце – это хороший знак.
«Если отец говорил о человеке, тратящем жизнь на приобретение благ, он презрительно кривил губы, поднимал брови и удивлённо спрашивал: «Неужели этот человек вещист?» Слово «вещист» - звучало как пощёчина. Служить вещам, быть рабом вещей – то был худший приговор, который звучал в нашем доме… Жизнь была подчинена одному закону: порядок только в бумагах и книгах – остальное неважно. Всю свою жизнь папа просидел за одним и тем же столом, залитом чернилами, на одном и том же стуле, с продавленным сиденьем. Ножка у стула была треснута и замотана синей изоляционной лентой, на этом шатком стуле отец проводил по пятнадцать часов в день».
Довольно откровенное признание. Почему не побоялся его высказать Кантор? Или это теперь считается нормой? Читаем: «Прежде – в глухие брежневские годы – независимых художников не выставляли, были разве что полуподпольные выставки. Независимые (то есть независимые от признания властью, но зависимые от мнения иностранных знатоков и авторитетов в своей среде) создавали собственные правила, позволяющие учредить иерархию внутри своей социальной страты. Необходимыми компонентами биографии были коллективные манифесты, групповые независимые выставки, иными словами – участие в альтернативном художественном обществе. Никто не собирался быть вполне изгоем, хотя иные и называли себя изгоями. Вовсе выпасть из социума не хотели, нет, перетекли из одной общественной страты в другую, столь же строго оформленную. Как во всякой иерархированной среде, довольно быстро критерием стала не сама работа – но лояльность к среде». – По-моему, избыточно честно и избыточно ясно. Речь идёт, по сути, о том, что зарубежная буржуазия выращивала внутри СССР «гнёзда» своих агентов, которые выдавались за художников (как в данном случае), за музыкантов (как в случае с группой «Аквариум» и т.п.), за писателей, поэтов и т.д. На самом же деле речь шла не об искусстве как его понимал, скажем, Гоголь. Речь шла о политическом влиянии, то бишь, о будущей возможности качать из России нефть бесплатно. То есть, это было построение буржуазной сделки – не больше, не меньше. «Подпольные» писатели и художники не были ничем лучше официальных советских писателей и художников. Как правило, они были хуже. Но дело не в этом. Дело в том, что их функцией было разрушение СССР. Их использовали как втёмную, так и в открытую дельцы Запада, чтобы решить свои «деловые» задачи. Я столько лет пытался найти истинную причину предательства, а она была проста: люди, которые не надеялись добиться «успеха» в среде официальной «поп-культуры», попытались добиться «успеха» в среде, формируемой заграницей. И не в том было дело, что они ненавидели большевизм и противостояли ему, - нет! Они просто были мещанами и хотели «делать деньги». Хотели, чтобы под попой было ещё мягче. Плевать им было на Мировую революцию, на справедливость, на искусство, на борьбу, - они просто обделывали свои мещанские делишки.
А дальше ещё честнее! И это мне уже нравится по-настоящему!
«Художники так называемого андеграунда вспоминают подпольные выставки как события героические. Время это достаточно успешно мифологизировано, участники рассказали много потрясающих воображение историй, почти все эти рассказы – лицемерие и враньё. Героического было крайне мало. Практически вся энергия уходила на дикое пьянство, хвастовство, полуночные посиделки, общение с иностранными корреспондентами. Никакого академически продуманного труда в те годы не существовало, более того, само понятие труда было извращено. Трудом стали называть одномоментную акцию – вопль, свист, линию, небрежно проведённую по доске. Выставляли недоделанные, среднего качества, наспех намалёванные работы, девяносто девять процентов которых не имело никакого смысла». – Хорошо, верно?! Дальше автор пишет ещё более интересные и саморазоблачительные вещи, но не могу же я выписывать всё!
«Не правды алкал новый нонконформист, но признания рынка». – Вот какие откровения выдаёт Кантор о своих соратниках – художниках начала 1980-х.
«Настоящий художник может говорить только на собственном языке, он не умеет говорить на языке заёмном». – Да! Отлично!
Кантор заставляет меня понимать, что искусство однажды попало в лапы дельцов, то есть, людей, по определению не имеющих с искусством ничего общего. Эти дельцы стали производить эрзац, выдавая его за истинное творчество. Они, по сути, искусство убили. Вернее, убивают в людях верную оценку искусства. Само искусство убить нельзя, как нельзя убить Бога, а вот запутать людей – можно. И они запутывают. И цель их не послужить дьяволу, а просто заработать денег. Им почему-то хочется иметь деньги.
«Постепенно получилось так, что понятие искренности (а соответственно, и особого художественного языка, который по определению явление первичное, то есть искреннее) было из искусства удалено вовсе. Официальному искусству данное свойство не присуще, но и оппозиция с ним распрощалась». – Да! Вот почему мне не удавалось найти искренности в современном искусстве – её там просто нет! Как же я сам раньше не понял этого, ведь это было так очевидно!
14 понравилось
