Something Wicked This Way Comes

Через полкруга лицо его ожило, теперь им попеременно владели то декабрь, то июль.

— Давай, Вилли! Чем громче, тем смешнее. Ишь чего захотели — слезы лакать! Не вздумай дать им ухватиться за твой плач, они из него себе улыбок нашьют. Будь я проклят, если смерти удастся пощеголять в моей печали! Ну же, Вилли, оставь их голодными. Отпусти на волю свои руки-ноги. Дуй!

... нам пришло в голову измерить свой рост, и выяснилось, что мы – повыше животных, но пониже ангелов.

Если бы люди всегда стремились только к плохому, их бы просто не было.

Что-то происходит, братцы. Чтото надвигается. Хорошо бы вам куда-нибудь деться до конца дня. Нам нужно выиграть время. Тут важно решить, с чего начать. Вроде бы ни один писаный закон пока не нарушен, но я чувствую, уже с месяц как чувствую: бедой запахло. У  меня внутри что-то подрагивает все время. Прячьтесь, ребята, прячьтесь.

Я был бы совсем уж дураком, если бы не догадывался о собственной дурости. А я не дурак...

...скажи, с каких это пор ты стал полагать, что быть хорошим – и значит быть счастливым?
– Со всегда.
– Ну, значит, пора тебе узнать и другое. Бывает, что самый наисчастливейший в городе человек, с улыбкой от уха до уха, жуткий грешник. Разные бывают улыбки. Учись отличать темные разновидности от светлых. Бывает, крикун, хохотун, половину времени – на людях, а в остальную половину веселится так, что волосы дыбом. Люди ведь любят грех, Вилли, точно, любят, тянутся к нему...

Мы одной крови, и дорога у нас одна. И вот ты уходишь, бросаешь меня. Как же так, Джим?

Когда начинается наводнение, когда небесный огонь вот-вот рухнет  на головы, каким славным местом новится библиотека. Стеллажи… книги, книги. Если повезет, никто  тебя там не сыщет. Да где им! Они – к тебе, а ты – в Танганьике в 98-м году, в Каире 1812-го, во Флоренции в 1492-м!

Вилли прислушался. Озноб еще прохватывал тело, но он уже согревался под одеялом и радовался, что вокруг – стены, над головой – крыша и пол под ногами, что дверь наконец укрыла его от огромности ночи, от обширности ночных пространств и ночной свободы, слишком большой, слишком пустынной и одинокой…

Труднее быть фермером, чем его свиньёй.

Сон — это клочок смерти, но три часа утра, на которые взглянул в упор, — это смерть заживо!

Мне неизвестно толком, чем все это кончится, но что бы там ни было, я иду навстречу концу, смеясь.

— Ваши билеты, господа, — мурлыкал м-р Дарк. — Свободный вход, бесплатные аттракционы. В любое время. Приходите. Возвращайтесь.

— Знаешь, я все сделаю, лишь бы ты был счастлив!
— Вильям, — голос отца был вполне серьезен, — просто скажи мне, что я буду жить всегда. Этого, пожалуй, хватит.

Сон в чем-то подобен смерти, но человек, который в три часа ночи бодрствует с широко открытыми глазами — живой мертвец!

Вот живут мужчина и женщина. Нет бы им разойтись в разные стороны или поубивать друг друга, а они наоборот - всю жизнь едят один другого поедом, таскают за волосы, царапаются. Почему? Да потому что мучения и ненависть одного - наркотик для другого.

Только сначала скажи, с каких это пор ты стал полагать, что быть хорошим- и значит быть счастливым?

Мы становимся ужасно важными, хотя неспособны удержать не только мир вокруг себя, но даже себя в мире. Слепые, не ведающие целого, мы падаем, разбиваемся, таем, останавливаемся и поворачиваем вспять. Мы не можем придать форму времени. И что же остается? Страдать от бессонницы и пялить глаза в ночную темень.