Пассажир без багажа. Дикарка. Эвридика

Снова о войне. Забыть всё, что случилось с человеком на войне, пусть даже ценой памяти того, что было до. Именно в такой ситуации оказывается главный герой пьесы "Пассажир без багажа". И постепенно легко и непринуждённо разворачивается трагедия человека, семьи, общества.
Очень насыщенный текст, нет случайных фраз, случайных деталей.
Что отвечает человек на вопрос кто я?
Сначала имя, потом род деятельности, семья, привычки, характер, привязанности, прошлое. А что он может ответить, если обо всем этом нет в памяти. Хочется ли вернуть себя? Или начать жизнь заново с чистого листа?
18 лет жил человек до войны. И 18 лет после. Он снова стал взрослым и вынужден совершить выбор.
Оставить своё новое я, или вернуть своё прошлое я.
В 18 лет он уколол свой палец веретеном и уснул. Герцогиня хочет, чтоб он проснулся от поцелуя любви. Но любви он не находит. В прошлом его поджидают тени старых обид, страстей, подлостей, обязательства, оскорбления, ненависть и смерти.
И вот человек ищет свои воспоминания. Но у других людей нет его воспоминаний. Он встречает лишь отражения своё, своих поступках в прошлом других людей. Его видят не как отдельную личность, а лишь одно из отражений, которое ближе и понятнее смотрящему на него. И прошлое и настоящее рассыпаются на тысячу осколков.
Он неизвестный солдат, но, к сожалению для общества, не мертвый а живой. С мертвым ясно, что делать - поставить памятник. А что делать с живым?
Остаться без прошлого - это кошмар для герцогини, но такой ли это кошмар для Гастона? Может ли прошлое быть большим кошмаром, чем его отсутствие? Увы, иногда может.
Можно ли отринуть, очиститься от зла, совершенного в прошлом, и начать жизнь с чистого листа? Что лучше выращивать салат без памяти, или вспомнить как лишал жизни белок и делал их существами без прошлого, без чувств, чучелами.
И даже если отказаться от прошлого, не станут ли отражения воспоминаний кошмаром, в настоящем.
Очищает ли чистилище войны прошлые грехи, или добавляет новых, которые нужно искупать после.
«Без войны человек деревенеет в комфорте и богатстве и совершенно теряет способность к великодушным мыслям и чувствам и неприметно ожесточается и впадает в варварство»

И память меня, словно ветер, уносит
В другую, такую же точно московскую осень...

Есть такое часто встречающееся выражение "жить здесь и сейчас", то есть жить настоящим, а не прошлым или будущим. Легко сказать...Прошлое - важная часть личности, и даже если сам человек давно уже переменился (и внешне, и что важнее внутренне), о нашем прошлом нам спешат напомнить. "Доброжелатели". Или, вот как в данной пьесе, близкие родственники. И тогда прошлое превращается в тяжелый, зачастую неподъемный груз из воспоминаний, не всегда приятных. Об этом, на мой взгляд, и повествует эта короткая, такая замечательная пьеса.

Во-первых, она прежде всего о неравнодушных к чужой беде людям. В данном случае герцогиня и ее племянник, Альберт, которые пытаются вернуть память одному молодому человеку (Гастону) и отыскать его родных.

Во-вторых, она об отношениях внутри семьи, чувстве долга по отношению к родным и, конечно, пресловутое "отцы и дети" (жесткое и даже жестокое противостояние Гастона и его матери - даже спустя 18 долгих лет вынужденной разлуки)!

В-третьих, философское начало в произведении: может ли человек кардинально стать другим, поменять свою личность, путем отречения от своего прошлого (при условии, что он искупил свои прошлые грехи)? И надо ли давать таким людям шанс (не будет ли это опрометчиво с нашей стороны)? Меняются ли люди на самом деле?

Ну и все-таки, прошлое - это только набор событий, совершенных или произошедших с нами, или это все-таки что-большее, это мы сами, и от прошлого не уйти, как ни старайся?... Над этими вопросами и предлагает поразмышлять нам автор в своей, чем-то мистической пьесе...

Мне при прочтении пьесы почему-то вспомнились строчки из одного известного стихотворения Иосифа Бродского:

"Ничего не помня.
Ничего не забывая"

Вот только как соблюсти в жизни этот баланс?

5 баллов из пяти.

Поэт Максимилиан Волошин, умирая, просил развеять его прах над морем.
А ещё он просил.. не делать ему ни могилки, ни памятника: просил просто поставить недалеко от моря, простую лавочку, на которой бы люди признавались в любви.
Пещера, вход в Аид, куда сошёл Орфей к Эвридике, тоже была возле моря: Волошин показывал её Марине Цветаевой в Крыму.
Чем лавочка хуже ада? Или.. лучше ада?
И рай без любимой, как пустая и холодная лавочка.
А лавочка в аду, или в конце света, когда всё рушится, но рядом с любимой — это больше чем рай: с любимой ничего не страшно. Не страшно умереть. Страшно потерять любимую навсегда.

Я не знаю, может быть, когда-то давно, в мире умер некий ангел, и с тех пор всякое место на земле, где сердце томится без любимой, похоже на ту самую одинокую лавочку, где Орфей ждёт свою Эвридику. Или наоборот.
Ясно помню, как в раннем детстве, когда дул осенний ветер и воздух был наполнен сердцебиением листвы, я забирался на подоконник, прижимался горячим лобиком к голубой прохладе стекла и всё ждал чего-то, плакал, сам не зная почему..
Это была моя лавочка, где я ждал свою Эвридику, смутно предчувствуя её в грядущем.
Затем была школа и одиночество на гранитных ступеньках во время уроков.
Я сидел с разбитой губой и ждал Эвридику.
Время от времени, рядом со мной, словно листок, замирал алый или синий женский башмачок, и его относило вдаль, вместе с женской улыбкой.
Потом я был студентом и лежал в августовской прохладной траве, смотря в голубое, высокое небо князя Болконского: я плакал, сам не знаю почему: я ждал Эвридику.

Всю свою жизнь я ждал Эвридику. Но лишь сейчас я понял, что, возможно, я всю свою жизнь предчувствовал.. ад утраты Эвридики.
Моя тоска по Эвридике и трепетное предчувствие встречи с ней, грустно сливались с ощущением утраты её в грядущем.
Это боль всей моей жизни. Даже в самом имени — Эвридика, сокрыто имя любимой моей, как идеальная рифма.
Весь мир стал пустынной, вечерней лавочкой моего томления по Эвридике.
Порой на лавочку тихо падает кленовый лист, садится голубь или старушка.
И со стороны кажется, что я, нежный сумасшедший, пришедший на свидание с голубем, кленовым листом или даже старушкой.
Я и правда иногда читаю свои стихи голубю на лавочке в парке, или кленовому листу.. смущённой старушке.

И каково было моё изумление, когда, открыв пьесу Жана Ануя — Эвридика, словно в волшебном кристалле, я увидел свою встречу с любимой, вплоть до мелочей, до буквального повторения самых нежных слов, редких образов, клятв, вплоть до аварии, утраты друг друга и сошествия в ад.
И даже наше знакомство было как в пьесе: Орфей играл на скрипке в привокзальном кафе.
В открытую дверь его увидела, услышала, Эвридика: музыка, как алые паруса, как зов сердца.
Они сразу сблизились, словно были знакомы 1000 лет, и сразу поклялись быть вместе, навсегда, и сразу поняли, что их ждёт в жизни, боль и утрата, похожая на метель жизни и тьму, их сокроющую, и они пообещали… не разнимать рук,чтобы не случилось.
Моя Эвридика услышала мою грустную «скрипку», когда я играл на Арбате лайвлиба: мои никому не нужные, печальные истории.
И мы точно так же сразу сошлись, как дети, дав руки друг другу «на весь тот свет», как сказала бы Цветаева.
Это так странно.. читать пьесу о своей жизни, где ты и любимая, где те же самые слова и тот же ад.
А если другие прочтут пьесу? Если все узнают, как мы любили.. любим, как говорим в аду, со слезами на глазах, ходя по невидимому кругу.

С чего начать? С Орфея Ануя, или с себя? Не перепутать бы..
Я не знаю, чем именно занимаются ангелы, но я уверен, что и улыбка ребёнка, радующегося падающей листве, и влюблённые на лавочке, и поэты, продолжающие в своих стихах, вечно-творческое течение мира, зажигающее звёзды и новую жизнь в лоне женщины — по сути, единый силуэт крыла ангела, или цветение ветра, под его крылом.
Ануй дивно переложил вечную легенду о древнегреческих Ромео и Джульетте, на этот раз переставив декорации так пронзительно и просто, что такую пьесу.. хорошо бы играть в конце времён, когда покажутся первые отблески конца света на горизонте.

Вы задумывались, какой последний фильм, пьеса, книга, прочтутся-напишутся в конце времён?
Для меня настали последние времена и я читаю Эвридику.
Место действия — Франция конца 30-х годов.
Он — простой музыкант, колесящий со старым отцом по прокуренным кафе: символ ненужности красоты в этом мире.
Люди кушают, смеются чему-то, пьют и любят, а музыка, та самая красота, что должна была спасти мир, никому не нужна.
На неё лишь изредка взглянут (эхо огляда Орфея), мгновенно, для развлечения или со скуки.
Фактически, красота по Аную, стала никому не нужной проституткой, молящей о пощаде, в ожидании чуда.

Вместо арфы, у Орфея — скрипка.
Вы пробовали играть на скрипке?
Я не умею, но очень талантливо, даже самозабвенно, изображаю Вивальди, «Времена года», даже если самой скрипки у меня в руках нет.
Если бы я был сумасшедшим, я бы играл на невидимой скрипке, на Арбате, ожидая любимую.
Или ночью, под её окнами.
Из меня вообще, вышел бы гениальный сумасшедший.

Кстати, Арфу, Ануй отдал отцу Орфея.
Внимательный читатель подметит фонетическое эхо, словно в пещере — Орфей и арфа.
Этим Ануй словно бы подчёркивает роковую разлуку с любимой.. ещё до встречи с ней.
Образ старого отца, таскающегося по прокуренным кафе — это сама жизнь, опошленная, помятая, пожившая своё, без особой музыке и мечты в сердце: самый тихий и страшный вид апокалипсиса — потому что незаметный.
По сути, этой «жизни» отдана Эвридика, но зеркально.
Где сама Эвридика? Она с матерью колесит по прокуренным маленьким театрам.
Она актриса. А проще говоря — душа.
Ведь душа — актриса, играющая разные роли, и добрые и злые, развратные и милосердные. А кто она сама?

Многие ли из нас могут признаться, кто мы на самом деле?
Мы скрываем от себя, что многие наши лучшие и худшие качества, мысли, мечты — лишь припудренное эхо других людей, эпох.
Потому мы толком и не живём в словах. Они как тени на ветру.. в пещере, как в пьесе Ануя. Можем клясться до гроба в любви, любить Родину, Бога.. и через миг отречься от всего, и найти самые умные слова для этого.
Но себя то не обманешь, правда?
Кто познал ад одиночества, тот знает, что стоит посильнее ткнуть пальцем в такой «принаряженный туман» наших сокровенных мыслей, страхов, надежд и сомнений.. и они чеширски-стыдливо, исчезнут, как тени на заре.

Ануй чудесно создал декорации, словно ангел, смешав ад и рай: а в настоящей любви бывает иначе?
Порой оглянешься сердцем на мир и грустно улыбнёшься представлениям о рае и аде, о «я» и «ты», мнимо разделённых.
Вот я в глубинке России, а где-нибудь в Индии или во Франции 16 века, изнасиловали девушку.
А почему плачу я и чувствую боль, словно между нами нет разницы и пространства?
Шаг в сторону, из тени, в свет, и вот я уже в раю и письмо от любимой лежит у меня на ладони, как мотылёк.
(У Ануя есть эта рефлексия страшной мысли, что двоим не слиться никогда в одно блаженное целое, более того, мы сами этому противимся, находя прелестные оправдания.
Я говорю не про слияние «я» и «ты». Только тот кто не любил, боится себя потерять в другом. Или тот кто толком и себя не ощущает.
Речь про слияние «я» — с чем-то вечным. С любимым ли человеком, с любовью, красотой мира, богом.
Без этого «полнолуния» слияния, живя и любя вполсердца - и красота мира и душа и бог и.. любовь, обречены нисходить в ад. И что-то в человечестве обречено верно следовать за ними.
Не само человечество — а что-то в нём. Вот что грустно. Большинство человечества, это образ кафе и театра из пьесы, где люди пьют, кушают, улыбаются, говорят пошлые слова о любви, в которую не верят толком, пытаясь отвлечься от осознания.. что живут в аду.)

Почему говорят о бабочках в животе, а не о письмах в животе?
Письма, ведь тоже, порхают как бабочки. Я даже ел бабочек: в смысле, письма любимой. Так я тосковал по ней.
Я просто переписывал строчки с телефона или с голоса (моя рука, мой почерк, были сизой и покорной тенью голоса любимой) на листочке.
Сжигал листочек и пепел выпивал с вином, блаженно ощущая, как по моим венам, синими веточками почерка нежности, растекаются слова, тепло обнимая меня изнутри: вот, на запястье проступило слово — нежный мой.
На плече проступил белый краешек письма — мне больно.
А вот из груди прорезается слово — люблю, как кровоточащий, аленький цветок.

Почти так же, в то парижское утро, на вокзале стали проступать силуэты Орфея и Эвридики.
Кажется, что они жили уже раньше, сотни, тысячи лет назад.
Более того, кажется, что они жили и томились по друг другу, когда и людей то ещё не было на земле: травка шелестела на весеннем ветру: это нежная мысль об Орфее.
Крыло ласточки, похожее на скрипку или алый парус на заре, прорезало дымку тумана над вечерней рекой: Орфей тоскует об Эвридике.
Да, кажется, что не два человека появились на вокзале, а тела их, словно живые лучи, пробились из-за листвы, и в этих лучах дрожат пылинками, слова, мечты и сны былых эпох: сердцебиение луча.

Кто-нибудь помнит, как умерла Эвридика?
От укуса змеи. Я даже не сразу вспомнил..
Эдемический символ, на самом деле: когда встречаются те, кому суждено полюбить, и правда, кажется, что рай кругом зацвёл, как вечная весна и даже самая обычная лужица, пыльный цветок, кажутся чем-то прекрасным.
Может в этом и спасение любви? Все ссоры, боли, невзгоды — всё равно что пыль. Если любишь, их не принимаешь близко к сердцу и они не могут разлучить.
К слову, о рае и тех, кто создан друг для друга: в это невозможно поверить, но за всю мою жизнь мне никто, никогда, не сказал заветных слов — люблю. И только одна удивительная женщина, мой смуглый ангел, произнесла эти слова.

Памятью сердца, Орфей и Эвридика, сразу узнали друг друга и сразу поняли, что им предстоит неземная любовь, и великая боль — жизнь им предстоит, и крепко-крепко обнялись, словно всего два человека осталось на земле — если умрёт их любовь, то умрёт и мир.
Значит, зря сияли души Гомера, Данте, Достоевского. Рафаэля, зря Петрарка любил Лауру, и зря умирал бог на кресте, потому что отступить от любви, всё равно что дать мраку и лжи, вновь обнять мир.
Дать любви умереть и искать новую любовь, как это делали некоторые в пьесе, всё равно что.. если бы для верующего умер его бог и он, поплакав, пошёл искать себе другого бога.
Любовь по природе — христианка. Даже если бог умер — любовь и бог ещё более вечны, и любовь нельзя сломать, сжечь.. как и рукописи.
Ах, первая встреча Орфея и Эвридики.. мне казалось, что это вновь встретились Мастер и Маргарита.
Это было так эдемически мило, словно влюблённые дивились сами себе: мы во Франции, милый? в 20 веке? Ты бедный музыкант, а я, бедная актриса..

Эвридика так мило рассказывает Орфею о том, что когда она плачет или злиться, у неё краснеет кончик носика: это ведь не помешает тебе любить меня? — робко спрашивает она.
Боже.. Эвридика говорит об этом так, как о бедном платье с пятнышком, которое ей приходиться носить в этом воплощении жизни.
Ах.. вспомнил о милом носике любимой моей. Боже, боже.. чудо, а не носик!
Даже если бы он весь был красный, я бы любил его.
Чукчи целуются носами. Я бы хотел в следующем воплощении быть чукчей. Целыми днями и ночами я бы касался носиком, носика своей любимой.
У нас были бы красные носики, как у гренландских алкоголиков.
Мы бы лежали на спине на снегу, раскинув руки, счастливые и пьяные от любви, и смотрели бы на северное сияние.

Какое ещё одеяние, рубище было у Эвридики?
Её прошлое. Боль прошлого.
Не случайно она в шутку сравнивает себя со змейкой: она носит в себе ад, как ребёнка. Да и профессия актрисы, словно смена кожи, змеёй.
Ануй сплёл дивную паутину строк и жизни, в которой всё связано: тронь Здесь счастье — Там оно отзовётся болью.
Эвридика, лёжа с Орфеем в постели в почти цветаевской «гостинице душ», нежно шепчет ему: я ленивая, глупенькая, не такая уж и красивая… ты меня быстро разлюбишь.
(И это говорит Эвридика, инфернальница, фактически Маргарита, словно бы почти забывшая в этой пошлости жизни, кто она).
Ты меня.. выдумал, Орфей.
Ах, часто приходилось слышать эти слова.
Цветаева слышала их часто, и грустно пожимала плечами.

Цветаева писала: Большинство людей видят в человеке то, каким его сделали родители или пошлое общество, а любимый человек видит то — каким его задумал бог. Всё просто..
Любовь крылата, она ведёт в лазурь, туда, где мы — настоящие.
Поэтому, отступить от великой любви, всё равно что отступить от бога.
Боже мой! Как мы часто противимся этой мысли бога о нас! Небу в нас, любви на земле!!
Как боимся себя.. боимся — быть! Да что там быть — просто, любить.
Сказать другому — люблю, всё равно что умереть для себя, жить дальше себя, жить любимой и мир видеть через любимую.
Сказать —  люблю, всё равно что сказать: я умру без тебя. Ты моя жизнь! Ты больше чем жизнь..
Да, любить с такой силой, что если мир вдруг исчезнет, со всей его красотой, искусством и милой природой.. то ты не сразу это заметишь, смотря в глаза любимой.
Боже.. видели бы вы глаза любимой моей! Удивительные, неземные глаза, чуточку разного цвета, как крыло у ласточки.

А если любимая умрёт.. уйдёт, то душа, опиравшаяся на неё всем своим существом и бессмертием, сразу упадёт в полыхающую тьму космического безмолвия.
Нет любимой, и мир не нужен, мир нелеп, как жизнь без бога. А бога то возможно и нет: его ощущаешь только когда любишь.
Ницше как-то писал, что хотел бы увидеть Достоевского.. смотрящего на распятие Христа, если бы он жил тогда.
Сразу представляется припадок Достоевского, как он невыносимо корчится на раскалённой под солнцем, земле.
Страшное зрелище, правда?
А человек, утративший любимую… быть может, ещё страшнее.
На самом деле, экзистенциальный вопрос в пьесе.. и жизни моей: зачем бог и мир, я — зачем, если любимой больше нет?
Что мне рай без любимой? Он ни чем не отличим от ада. Что мне все соблазнительные и таинственные истины мира, его скучная красота искусств, природы? Любимой больше нет со мной!!

Когда Орфей и Эвридика только встретились, она сказала, прильнув к нему всей душой: ты никогда меня не бросишь, любимый? Я не смогу без тебя. Я умру..
(замечали, с какой милой, трогательной улыбкой мы воспринимаем эти слова в жизни, когда ещё счастливы… толком не веря в них, точнее, не понимая, какой ад и рай может за ними стоять?).
Да, все люди равны. В каждом дремлет поэт и ангел. Но почему-то не все живут этой вечностью в себе, напротив, с каким-то сладострастием мучают эту вечность в себе, легко бросают слова на ветер: я без тебя умру! и не умирают..
Живут дальше, улыбаются, кушают, как в кафе в пьесе Ануя, снова влюбляются.
В пьесе, любовник матери Эвридики с улыбкой вспоминает в кафе, как он в молодости был безумно влюблён, как хотел умереть… а теперь, романтически грустит, вспоминая.
Боже мой, боже!! Почему к этому бреду и кощунству все так привыкли? Почему о любви так часто вспоминают с романтически-безбожной грустью? Любовь убили!!! Всё равно что в ладони Христа вбили новый гвоздь!
И романтически вспоминают.. это всё равно что романтически тосковать о том, что воздуха больше нет и нечем дышать. А может, и мать Эвридики, и её любовник, и многие, слишком многие в мире, уже давно находятся в аду и не подозревают об этом, потому что.. предали любовь? Потому что играли в любовь, в жизнь, в веру в бога, как мать Эвридики играет в театре.
Но Эвридика осознала.. что она в Аду. Мир в аду — без любви.
А что, что делать тем людям, что полюбили Навсегда, которые не могут жить без любимой в той же мере, как жизнь не может существовать без томления по богу: малейший шелест травки и самая дальняя звёздочка, томятся по богу.. и разве так уж важно, что его быть может и нет?
Солипсизм любви: любимой нет, и бога нет. Ничего нет. Мир словно ещё и не сотворён или давно уже умер.

Понимаете в чём экзистенциальный ужас всего этого?
Сошествие Орфея за любимой, в ад, это фактически следование в ад за Христом, куда он сошёл после распятия: спасение любимой, любви, как спасение бога, мира —  сораспятие: бог и мир, человек, невозможны без любви.
Если бы Христос на кресте сказал: простите, мне очень больно.. люди мне сделали так больно, как я не предполагал. Я больше так не могу.. (ладони высвобождаются от гвоздей и он ступает по синему воздуху куда-то..).
Что было бы с человечеством, если бы так сделал Христос? Это же апокалипсис в чистом виде.
Потому так страшно, когда любимый человек разлюбил или бросил.
Апокалипсис начинается не где-то в космосе, приближаясь косматой звездою к земле, не с ядерных бомб и т.д., а с простого слова.. в постели с любимой, в постели, похожей на раскрытое и грустное письмо: и тогда снова распинается Бог, и косматая звезда приближается к земле, а люди не видят её.. и нет в мире больше ничего прочного и вечного, раз нет больше любви.

У Эвридики тёмное прошлое.
Но если любишь — прощаешь. Иначе это не любовь.
Эвридика боится раскрыть своё тёмное, кровоточащее прошлое, Орфею.
Она показывает его.. но не до полнолуния: месяц боли прошлого взошёл над постелью, словно крыло замученного ангела.
В душе должно быть что-то, о чём мы сами не должны знать и видеть, не говоря уже о любимом: душа может не вынести встречи с этой болью ещё раз: это как.. сошествие в ад прошлого. Но без любимого: любимый никогда не сможет проникнуть в тебя до конца!! Понять! (Или может?).
Орфей этого не понял, как мне кажется. Он стал «страшным как ангел», по меткому выражению Эвридики, слившись с муками её совести и стыдом, став её живым кнутом и.. адом.
Милый Орфей.. он хотел всего и сразу, хотел Эвридику — всю, с её прошлым.. хотел её чистенькой. Он и правда её выдумал, но не в цветаевском смысле: он не готов бы с нею при жизни.. сойти в ад её прошлого, принять этот ад. Её жизнь.

И здесь по новому, словно обратная сторона луны, сияет мысль Сартра: ад — это другие.
Но других нет. Мир — это наша душа. Падший мир..
Эвридика — эдакая зачарованная красавица а-ля Сонечка из ПиН, которая спала не только с другими, и не только с людьми — с чудовищами.
Но жизнь так устроена, что порой и с чудовищами приходится спать, ради блага других, но чтобы объяснить это, не хватит и целой жизни.
Нужно взять любимого человека за руку и провести через всю свою жизнь, начиная с самого детства.
Ещё не доходя до конца пути, он сам упадёт на колени, израненный, и, закрыв ладонями лицо, прошепчет: хватит, любимая, хватит! Прости меня!!

Эвридика спала с мерзким директором театра, олицетворяющего пошлость жизни. Ад жизни: что мешает любить на земле, нашёптывая мерзкое, лживое.
Почти древнегреческая сценка нимфы, принесённой в жертву чудовищу: она этим спасала паренька, несчастного и непоседливого декоратора в театре, олицетворяющего красоту: она с ним тоже спала, но по другим причинам.
Боже мой.. красота должна спасти мир.. а кто спасёт красоту? Любовь кто спасёт??
Как и в мифе, у Орфея и Эвридики есть лишь ночь, чтобы всё сказать друг другу, но если Орфей посмотрит в глаза Эвридике — он её потеряет навеки.
Искушение вроде лёгкое, правда?

Не совсем. Слова в темноте.. слепые касания в темноте, почти призрачное существование, где телесность, как тень, отступает на второй план, а на первый выходят слова и душа. Душа — равна словам. А словом можно и убить, или недоверием слову, тем самым пропустив душу мимо себя, сквозь себя.
Боже, как всё это знакомо.. порой шепчешь что-то любимой в плечо, а оно так робко, без слов, отвечает тебе: люблю..(как бы прикрывая глаза).
Когда Эвридика обманывает, у неё краешек райка в глазах, зеленеет ободком (на самом деле, внимательный читатель заметит, что Орфей и тут ошибся, «выдумав» Эвридику, точнее не впустив её в своё сердце до конца: она говорила ему, что у ней краешек райка зеленеет, когда она счастлива).
Узнать правду, здесь и сейчас, порой важнее жизни, потому что ложь порой так невыносимо разделяет влюблённых, словно они оказались на разных концах вселенной: это больнее чем просто умереть.

Дивный символ, на самом деле, теневой: глазное яблоко.. и змея.
Эдем и утрата любимого, любви — как высшее грехопадение, отпадение от бога.
И это знакомо до боли, до души и слёз: в ночи, на постели, или в письме, похожем на жаркую и смятую постель, влюблённые истекают словами, словно кровью.
Ненужными словами, в никуда.
Знаете.. порой читаешь прекрасные книги, полные великой любви, смотришь чудесные фильмы о любви, или оглядываешься на любовь вокруг себя: люди сталкиваются с проблемами, ссорятся, рушатся отношения. Страсти полыхают! романтика!
И хочется крикнуть им всем: Люди!!! Что вы делаете! Вы просто.. зажрались!!!
Вы не были в аду любви, на самом его дне, не были раздавлены полностью!! Вы не узнали ещё тоску по любимой, до смерти!
Тогда бы вы поняли, как это легко — прощать, как это легко, вынести любую боль от любимого, и не сломаться: пускай ломается и горит весь мир! Но любовь не сломать!!
Тогда бы вы узнали.. как это просто, припасть к милым коленям любимой, даже без повода, как это легко, сделать шаг от всего ложного и суетного, навстречу любимой: лишь бы не допустить и малейшей слезинки её!

У Андрея Платонова в записной книжке есть воспоминание: он стоял у раскрытого окна на 22 этаже, а этажом выше, словно ангел, жила девушка, которую он любил.. а она его нет. Или думала, что — нет.
Словно нищий любви, он кротко протянул ладошку и прошептал к небесам: хотя бы плюнь, милая!
Боже.. сверкающая на солнце, в ладошке, слюнка любимой, дороже всех сокровищ мира, она дороже всех ссор, всех гордынь.. но почему то это понимаешь лишь в аду любви.
Может, милосердие и любовь родились в аду?
Однажды, желая доказать любимой, что я не лгу и избавить её от слёз, я так самозабвенно забыл о себе, что хотел покончить с собой, чтобы моя душа вернулась нежным призраком и склонилась у милых коленей любимой, прозрачная и светлая, и она бы всё поняла и перестала бы плакать..
Правда, потом бы она «убила» меня, что я умер.

Беда в том, что Эвридика изначально не смогла довериться Орфею: она видела, что он не поймёт боль и ад её прошлого.
Потому и убежала.. в смерть.
А Орфей? Только оказавшись в аду утраты любимой, он понял, как любит её.
Понял, что если любишь — доверяешь целиком, и принимаешь человека целиком, с его адом и раем.
Почему мы так подозрительно много понимаем в аду?
Может ад.. это далёкая планета, где родились наши души?
Планета, заросшая болью, молчанием, ссорами.

Во всяком случае, Ануй ясно даёт понять, что настоящая любовь — на земле невозможна.
Здесь людям нужно совсем другое.
Можно романтически мечтать о любви.. но любить по настоящему, бояться.
Мне кажется, что тот самый роковой огляд Орфея, был уже в первой встрече Эвридики и его, на вокзале: они просто забыли, что виделись и любили раньше, что любовь — это память сердца, оглядывающееся в прошлое, не в силах забыть любимого человека.
Это своего рода малая орбита Вечного возвращения Ницше (змейка кусает свой хвост).
Словно мир и все ужасы, трагедии в любви в нём, обречён повторяться снова и снова… пока Орфей и Эвридика не полюбят друг друга до конца.

И повторится всё как встарь: Орфей встретит свою Эвридику, быть может, в России 21 века, и снова Пушкина убьют на дуэли в прошлом (ибо времени нет и всё свершается в один миг: ничего не умирает, ни прошлое, ни любовь), и Гумилёв упадёт с пулей в сердце, в вечернюю траву, Цветаева вновь шагнёт в воздух, лазурь, замерев навечно, и снова Христос раскроет для любви и мира, свои пронзённые объятья.
Не хочется верить, что настоящая любовь никому не нужна на земле, что она будет вечной жертвой, закланной для искупления чьих-то грехов, старых, мёртвых слов, сказанных во тьме, на которую мы так часто оглядываемся в ссорах и воспоминаниях о прошлом, подобно Орфею и Эвридике, не подозревая, что теряем любовь и себя.
Нужно только протянуть руку любви.. Она сама выведет к свету.

Тяжёлая тема. Вот на минуточку представить себя, взрослую, не дай бог, без памяти, это ведь целой жизни нет. Хорошей ли, плохой, неважно, но её нет. И это ужасает.

Герой этой пьесы оказался в очень сложной, а если уж дотошно судить, то и страшной ситуации. Много лет назад он потерял память, и с тех пор живёт по приютам и лечебницам.
И вот добрые люди взялись устроить его благополучие, вернуть память и семью.
Как оказалось, многие не прочь довести своё родство с ветераном войны, то ли обещанная денежная компенсация не даёт покоя, то ли и правда узы крови так сильны.

Вот только хочет ли этого он сам?
Потому что правда, которую перед ним открывают, и воспоминания, которые поневоле из-за этого возникают, ему совсем не нравятся. Наоборот, хочется закрыться щитом своей амнезии навсегда, потому что он не мог так поступать, он не мог быть тем, о ком говорят такие неприятные вещи.
Казалось бы, человек, о котором ему рассказывают, не совершил в своей жизни ни одного нормального поступка. Даже в детстве. И это пугает, потому что если всё правда, то лучше бы ему остаться где-то там, на полях войны…

Очень психологичная вещь. Вначале вроде как и сочувствуешь семье, которая так жаждет вернуть в своё лоно пропавшего сына, брата, деверя. Но потом сочувствие сменяется недоумением, а дальше и вовсе становится противно, видя, как каждый на себя тянет одеяло, с каким-то мазохистским упоением рассказывая в общем-то мерзостные вещи.

Вот как поступить нашему герою? Вспомнить, или оставить всё, как есть, проще говоря, остаться Гастоном, или снова стать Жаном. А это неизбежно, если он примет семью Рено.

Финалом осталась довольна. Вот правда. Не знаю, как там будет дальше, но пока это лучший выход. По крайней мере, хочется в это верить, ведь как там поётся в известной песне? - «Можно всё начать сначала, но вернуть нельзя.»

Читаем пьесы в клубе Драматургия

А вам никогда не хотелось забыть прошлое? Начать все с начала, оказаться в другом "Я"? Страшно, но как же заманчиво.

Заманчиво, но до чего же страшно.

Принять себя или не принять? Разве существует вообще такой выбор? У счастливо-безмятежного героя этого замечательного рассказа Ануя именно такой выбор. Но счастливого ли? И надолго ли? В момент выбора это уже счастье, это уже осознание того, кто ты есть, а это не всегда легко и приятно.

Веселье закончилось. И нужно сделать выбор.

Какой замечательный по своей психологической глубине рассказ, рассказ, в котором совершенно сочетаются форма и содержание.

Наверное, общий вопрос, который задают себе все, кто прочитал эту пьесу или посмотрел по ней спектакль - Хотелось ли вам начать свою жизнь с чистого листа, зачеркнув всё прожитое и всех, кто в ней занимал свое место?
Верю, что большинству из нас не хотелось.
А вот герой Ануя оказался в такой ситуации, что ему легче закрыть, забыть своё прошлое, чем в него вернуться. Война зачеркнула в нем безответственного шалопая, негодяя и подлеца. Он изменился, и готов жить иначе, а "любящие" родственники видят в нем прежнего Жака, и обременяют его былыми подлостями, проступками и даже преступлениями.
С одной стороны, его абсолютно жаль. Кому понравится вспоминать о себе, не как о герое, а как об отвратительном типе, никого не любившем? А с другой, тот конец, который предлагает ему автор, то избавление, которое ему преподносится... Разве он не противоречит идее ответственности за свои поступки, деятельного, сознательного искупления своих прошлых прегрешений? Получается, что можно натворить сколь угодно гадости в жизни, а потом вот так переродиться, забыть прошлое, и продолжить с чистого листа? Понятно, что это много легче, чем исправлять содеянное, менять сложившееся о себе представление, искоренять предубеждение... Но это так по-детски. Закрыл лицо руками - и спрятался от проблем.
Словом, и этим своим выбором герой подтверждает - Жак так и остался безответственным инфантилом. Он мечтает "быть хорошим", и выбирает самый простой для этого выход. Он просто забывает свой "багаж" в том доме, который стал ему чужим. А что было бы с ним, если б этого дяди Мэндесли не было среди претендентов на родственника? И кто взрослее, Гастон, который не хочет быть Жаком, или мальчик, потерявший семью?
В общем, сама история воспринимается амбивалентно. От безусловного сочувствия до печального негодования. И в этом, наверное, её сила. Которая особенно впечатляет, когда понимаешь, что эту пьесу написал совсем еще молодой автор, куда младше своего героя годами, но и куда мудрее...
А вот драматургически она весьма хороша. Напряжение нарастает постепенно, и читатель/зритель до конца не уверен, действительно ли герой ничего не помнит, или просто не хочет помнить, сможет ли он принять себя, и не закончится ли такое принятие трагедией, насколько правдивы с ним члены семьи Рено, и не сваливают ли они на него все былые грехи и проблемы скопом, просто потому, что он не в состоянии от них откреститься... Все эти вопросы поддерживают интерес к происходящему до последних страниц, и вызывают чувство, что висящее ружье вот-вот выстрелит. Именно этим и хороша драматургия. Особенно хорошая, конечно.
Словом, читайте, смотрите в театре, размышляйте. Прекрасная пьеса.

Возможно ли, потеряв память, начать жизнь с чистого листа? А может найти своих близких, любящих людей и пытаться восстановить свое прошлое? Вспомнить всё!

Герой окажется в сложной ситуации. Много лет назад, вернувшись с войны, молодой человек живет по лечебницам и приютам, он не помнит ничего о своей семье, о своем прошлом, о своих друзьях и первой любви. В его мыслях возникают красивые образы прошлого, он рисует себя заново, мечтает о встрече со старым другом, воображает первые романтические отношения с девушкой. Но, иногда, не все так просто. Вспомнить невозможно. Память отказывается помогать. А может она только подыгрывает герою?

Замечательная пьеса! Тяжелая ситуация разыгрывается на сцене. Герои ее и комичны, и жестоки, и глупы. Не все, конечно, есть место благородству и любви, есть место желанию исправить ошибки. И очень волнующе ожидание действия от пассажира без багажа. Обретет ли он семью? Или его жизнь так и пройдет в неволе приютов? Человек, который всё забыл. Человек, который не хочет вспоминать.

"Пассажир без багажа" - жестокая вещь, показывающая разные виды человеческих отношений в неприглядном и совершенно обнаженном виде.
Несколько ремарок по героям: женщины у автора все как на подбор глупы и непроходимо убеждены только в своем правоте, нет иного мира и мнения помимо их собственного. При полном отсутствии развития. Мужчины у автора все напропалую слабохарактерны и сплошь проповедуют политику непротивления. Это удивляет, если только сие сделано не нарочно, чтобы показать внутреннюю глубину бездны, образовавшейся в конкретной семье до войны.
Несколько ремарок по отношениям: Произошли некие события, почти два десятилетия назад. Народ, участвующий в действе за это время в целом прожил ровно половину жизни. В первой половине у всех случился Жак, то еще занимательное существо, а во второй половине случилась жизнь без Жака, с возможностью много осознать, понять, принять и решить. Да, все осознали, все поняли, но приняли на мой взгляд совершенно странное решение. Говорит ли это о силе семьи, о силе любви, о силе кровного родства? Не знаю, мне непонятно, что может привести к романтическим воспоминаниям при изнасиловании в подростковом возрасте, например? Или в прочих совершенно гадких поступках. И, что удивительное всего, все семейство готово принять это и готово продолжать в том же духе! В деньгах дело? Тоже нет, вроде бы они искренни в своем желании потворствовать эгоистичному отношению воспитанного ими хама. Более всего мне не ясны действия Валентины. По прошествии 20-ти лет с мужем вести себя таким образом по отношению к юношеской любви, мне показалось неубедительным, поэтому я и говорю - героини у автора вообще не изменяются, не растут, не развиваются.
Несколько ремарок об амнезии: Да, такому человеку был дан единственный шанс на другую, категорически другую жизнь. И если он останется в семье Рено, то они сами, своими руками (и при этом мучаясь и плача, но все равно потворствуя) вновь вылепят из него Жака. Но лучше ли остальные семьи, где столь сильно желание воскресить своих мертвецов? Может ли Гастон оставить приобретенные после амнезии принципы и характер? Концовка довольно оптимистична к нему, но остальные останутся мучимые своими тенями прошлого до конца дней.

У Фолкнера есть странный роман "Притча", в некоторой мере родившийся как ответ на "Братьев Карамазовых" Достоевского.
Первая мировая, тёмные судороги змеящихся траншей, словно бы обвивших людей, их души; смертельный жёлтый газ, похожий на осенний туман в аду, облетающие, плачущие чёрными, багровыми слезами деревья, листва опадает : кап, кап, кап...
Люди забыли, что они люди и в каком-то беспямятстве злобы убивают друг друга, и вдруг, среди этого ада и фантомной ретроспективе отдаления обморочных пространств, где матери, словно "Пьета" Микеланджело, мысленно держат на бессильных и бледных руках память о своих пропавших без вести сыновьях, укачивая память, словно ребёнка, тепло прижимая её к сердцу, появляется странный человек.
Его запястья, стопы - ранены сквозной и алой болью стигмат; его чело - перевязано бинтом, сквозь бледный дым которого словно бы проступают алые капельки какой-то сладкой ягоды из детства : следы от тернового венца.
Да, как вы догадались, это Христос, это второе пришествие.

Почему я вспомнил именно об этом романе Фолкнера? Да просто в пьесе Ануя вскоре после окончания первой мировой войны появляется странный человек, утративший память.
Он не знает кто он, как он очутился на вокзале, куда прибыл поезд с солдатами.
Он долго скитался по психиатрическим клиникам в течении 15 лет ( 15 таинственных лет странствий Христа не описанных в Новом Завете).
Многие матери думают что он именно их пропавший без вести сын, сын человеческий.
Разумеется, Ануй возможно вовсе и не имел в виду нечто подобное - хотя именно эта тональность хороша для одного из альтернативных вариантов постановки пьесы, - просто мне до жути представился этот экзистенциальный образ никому не нужного, снова, как у Достоевского в "Карамазовых", в холостую прошедшего второго пришествия.
Только представьте : Бог, от ужаса и ада войны - словно настал конец света, - видя, как люди бессмысленно и жестоко убивают друг друга, не слушая его слов и мольбы, хватаясь за голову - контузия, снаряд с сиянием разорвался рядом, - падает на колени, безумным взглядом сквозь слёзы смотря на происходящее.
Сначала он бросается на помощь к раненому солдатику, замечает, что санитарку с красным крестом на челе, ранит в живот, он бросается к ней, лежащей в белом, словно на нежном, снежном островке возвышающимся над всем этим бредом, сладко-далёком от шума войны.
Она совсем ещё девчонка, похожая на Христову невесту, беременная смертью, она сжимает крестик на груди, смутно улыбается какому-то человеку, склонившемуся над ней и целующему её в уста, плечо...
Островок снега трагически тает, окрашивается в красное и чёрное, во мглу войны, шум пробуждается, накатывает волной..
Христос закрывает ладонями уши, лицо, не желая всё это видеть, качая головой из стороны в сторону, словно бы говоря чему-то в мире : нет, нет, нет!!!
Свершается непоправимое и закономерное : в мире, в котором так трагически мало бога, красоты и души, бог теряет память, забывает себя, как его уже давно забыли люди на этой безумной земле.
Он становится обычным человеком без багажа прошлого, живущим где-то рядом с нами, неведомо для нас, скитаясь по психиатрическим клиникам и больницам, полных страданий и ада.

Что-то я опять увлёкся... Вернёмся к пьесе ( но тон задан хороший, да и о прошлом ГГ. на войне в пьесе Ануя мы почти ничего не знаем : попытался "припомнить" ему память)
Итак, некая почтенная герцогиня взялась за судьбу этого несчастного, потерявшего память солдата.
Она ищет его родных, она представляет себе нечто романтическое : открывается дверь, на пороге стоит она, его возлюбленная, она бросается к нему на грудь, целует его, и он от поцелуя "пробуждается", вспоминает всё.
Претендентов на Гастона ( имя потерявшего память) довольно много.
Герцогиня выбирает для начала благородное, довольно богатое семейство.
Дверь открывается в тихое утро дремлющего дома...

Представьте себе киноплёнку, как в старых кинотеатрах.
Кадры плёнки - это кадры ночей и дней, тоже, тёмных, беспамятных.
Плёнка кончается, обрывается с шёлковым шелестом и, по бледным, пустым, незаполненным кадрам жизни пестрит, сквозится какой-то тихий снег.
В кинотеатре хорошо, порхающий и добрый полумрак, ты прижимаешься щекой к шёлковой теплоте платья на плече любимой, искоса смотришь на её лицо : в темноте мелькают какие-то мгновенные, призрачные, тающие украшения, бриллианты слёз..
И всё же хорошо и тепло, ты прижимаешься крепче, ты словно бы чувствуешь, трогаешь свои чувства, ощущаешь то, что только что цвело и жило на экране.
И вдруг, ты словно бы оказываешься зрителем себя же самого.
Это ты, милые тени прошлого порхают на немом экране, но ты их не слышишь, не чувствуешь запаха вон той сирени открытого окна, не узнаёшь вот этой смеркшейся комнаты, твоей, комнаты, не чувствуешь тёплый, карий, улыбчивый аромат головки любимой женщины...
Боже, это похоже на ад! Ты в ужасе хочешь прижаться крепче к любимой в зале, но обнаруживаешь, что ты совсем один, что кинозал опустел и лишь тени жутко цветут и порхают на экране, словно бы асфоделевые мотыльки залетели сюда, и бьются, бьются несчастные о бледное окно экрана, роняя с крыльев звёздную пыльцу, что мерцает в долгом и пустом луче кинопроектора.

Что и говорить, тяжелейшей темы коснулся Ануй.
Да, во многих произведениях есть подобное : у Газданова в "Пробуждении" женщина тоже потеряла память во время войны, утратила вообще себя, забыв даже что она человек, и хорошо что ей встретился хороший человек, кто не брезговал ухаживать за ней даже в самых интимных моментах, кто продолжал говорить с её немой душой, дабы она, да и нечто в нём, пробудилось.
Подобная брезгливость есть и у потерявших память. Какие тёмные, порочные тайны скрывает их прошлое?
Тени прошлого, мучительно путаясь с фантазиями и снами, мелькают в душе какими-то адовыми, тёмными мотыльками.

Вот это светлое воспоминание о девочке, о первом поцелуе и мотыльке, севшем на её плечо... это воспоминание, или сон?
А вот это темно блеснувшее воспоминание о молоденькой горничной, брошенной на постель, эти жадные, алые поцелуи в губы и плечо, чуть ниже, ещё ниже... её крик и бледный шёпот сопротивления рук, это кошмар, или же часть прошлого?
А что, если и вся жизнь - кошмар, от которого хочется скрыться, найти островок тишины и покоя? Но где такой найти, чем заслониться от жизни?

Есть реальные случаи, когда во время войны, люди, не в силах перенести ужас и боль, теряли память, и воцарялась блаженная, просиявшая тишина, но зачастую лишь на миг, ибо человек словно бы замирал, застревал в том самом чёрном дне, среди криков детей, стонов умирающих.
Человек не помнил кто он, но по ночам, спустя года, он кричал на постели : Мама! Кричал не собой, но вон тем лежащим солдатиком с пулей в боку, вон тем ребёнком, лежащим на земле и смотрящим в высокое, взрослое, синее небо князя Андрея из Войны и мира.

Это похоже на ад вот так ходить по тонкому льду воспоминаний, покрывающемуся под каждым шагом паутинками трещин.
Страшно и больно идти и даже дышать : каждый шаг может запрокинуть, швырнуть душу на 10, 20 лет назад в какой-нибудь комнатный ад : детский садик ( адик, шепчет улыбчиво эхо), твой друг лежит на постели с перебинтованной головой на алой от крови подушке.
Воспитательницы порхают вокруг него в белоснежных халатах, словно ангелы, укоризненно смотрят на тебя : зачем ты это сделал? - говорит один из ангелов.
Ты будешь сегодня спать на этой мокрой от крови подушке - молвит другой грозный ангел.... Это, это не я - шепчет перепуганный до смерти мальчик, глядя украдкой сквозь слёзы на девочку в окне... я не хотел, он сам... оступился и упал.
Ты проваливаешься дальше, видишь себя ночью у открытого окна с книгой в руках после первой неразделённой любви, и вся эта густая, долго сдерживаемая волна синей ночи, накрывает тебя с головой, словно это случилось сейчас - так странно, взрослый человек судорожно плачет почти из за пустяка, из за 12-й девчонки.
Вот ещё один шаг, лёд трескается, ты проваливаешься дальше, ты и я...проваливаешься ( да, и я проваливаюсь вместе с главным героем, ибо и мои воспоминания мелькнули чуть выше), Гастон, оступившись, держится за руку матери, открывшей ему дверь.

Да, она узнала своего сына. Или ей это кажется? Он изменился, паутинки морщинок покрыли его лицо, её рука, бледным, испуганным пауком робко скользит по его немому лицу.
Брат вроде тоже его узнал и... она, да, милая жена брата.
Почему она так нежно смотрит на него? Откуда этот влажный блеск в глазах, и ресницы, вздрагивающие ресницы... словно руки в тёмных перчатках, руки, заломленные в горе руки!
У них что-то было?

Словно "Посторонний" Камю, Гастон равнодушно смотрит на мать и брата, равнодушно входит в свою комнату, смотрит в окно : вон там, в саду - говорит ему брат, - ты в детстве любил ловить ласок, белок, любящих ягоды нежных зверей, делая из них потом чучела.
Ты наносил вечером клей на ветки, и утром приходил к ним с ножичком, а они были ещё живы...
Целый ад прошлого навалился на Гастона! Неужели он, кто так любит животных, кто так чуток к чужой жизни, был этим жестоким мальчиком? Как эти животные прикованные к веткам в ожидании смерти, неизвестности, напомнили ему его беспамятство!

Много чего узнаёт Гастон из своего адского прошлого : так к Одиссею в Аиде приходили тени умерших, говоря о своих грехах, надеждах и страданиях.
Так счастливая душа просыпается, потягиваясь в весне утра под тепло и нежно натянутым на голову одеялом тела, и вдруг, чувствует, что рядом с ней лежит, темно шевелится кто-то ещё, кто тянется к ней с жуткой улыбкой, кто насилует её, а она не может убежать, покинуть, разорвать своё вязкое, спутавшееся тело.
Призраки не только прошлого Гастона ходят к нему, но и призраки других, мёртвых людей, чьи семьи думают что он их родственник.
От этого можно сойти с ума, и Ануй мастерски, тонкими штрихами нагнетает эту атмосферу абсурда и боли воспоминаний.
Куда, чем уйти от себя, от этого ада?
Гумилёв писал, что человек, в отличии от змеи, меняет, сбрасывает не кожу, не тело, но душу : он меняет души.
И вот, словно бы в человеке пробудилась вся срывающаяся, опаляющая даль его прошлой жизни, прошлых жизней, в которых он был мерзавцем, живодёром, подлецом, сделавшем инвалидом друга, уведшем жену у брата..
Ах, как хотелось бы, чтобы и эта жизнь... оказалась бы в прошлом, чьим-то прошлым, и он сейчас проснётся в своей тёплой постели, обнимет любимую, и улыбнётся всему этому кошмару...

Но увы, пробудиться не суждено.
Вы думаете, амнезия лишь у Гастона? Нет.
Она у всех, но это амнезия сердца : мать не знает своего сына, не помнит его, не знают его многие, желая видеть в нём кого угодно, но только не его душу.
Помните как в одном рассказе Толстого ( надеюсь, что я его не выдумал), человек казнил другого, и когда уснул, проснулся где-то на востоке под плахой у палача; над ним стоял он сам, но чуточку другой : он казнил сам себя, ибо нет другого человека, а есть ты, в каждом - ты, и каждый - в тебе.
Вот так и Гастон не узнал себя и раньше. Поссорился с матерью, ждал от неё прощения... не дождался : гордая и гордый ( ах, если бы он мог сейчас занять ей, одолжить беспроцентно, нежный кусочек своего беспамятства, ибо она не может его простить до сих пор), и совсем ещё мальчишкой ушёл на фронт, убил человека.. для чего?
Чья мать потеряла сына? Себя он убил, в себя выстрелил, или пронзил штыком бок другого солдатика, своего брата, врага.

Здесь Ануй вводит тему из "Братьев Карамазовых" : и если у Достоевского мировое здание гармонии не могло быть основано на слезинке ребёнка, то у Ануя здание этого макрокосма дивно сужается до микрокосма гармонии одной человеческой жизни, до обжига нравственных кирпичей для этого здания : не может человек быть человеком, переступив через слёзы и жизнь другого человека.
Чем строить это здание - нечем. Здание мировой гармонии может построить лишь гармоничный человек, а иначе у него выйдет не здание, а великая и мрачная стена, отделяющая человека от человека и зла, до времени.
Далее Ануй мастерски шлифует технику Достоевского : слуги в доме, подслушивают чужую жизнь, сам дом, его стены, подслушивают чужую жизнь, чужое прошлое льётся, сквозится спиралями тишины, синевы сквозь моргающий шёпот замочной скважины : словно пыльный луч от кинопроектора... ресницы моргают тёмными крыльями мотыльков, роняя пыльцу воспоминаний, луч вплывает в комнату, мотыльки вплывают в комнату, касаясь груди горничной, прижавшей ладони к лицу...

Прошлое, тёмным кольцом окружает душу Гастона.
Он загнан в угол, он в ванной. Шум воды - словно шум реки Стикс или Леты.
Голос из за Стикса - разговор с братом..
Интересно, а желание убить свою память, считается за самоубийство? Говорят, так себя лишают жизни ангелы в аду и в раю.
Или это та сияющая черта горизонта души на заре, где смыкаются смерть и рожденье, обнявшись?
И не это ли мы так часто свершаем, отрекаясь от чего-либо в себе, что помнит нечто, что желает быть и жить нами?
Не буду говорить о том чем закончиться пьеса - Ануй нашёл гениальный, в чём-то Андрее-Платоновский ход концовки "Счастливой Москвы", - а лучше использую приём ложного спойлера, дабы кое-что прояснить, или же окончательно запутать.
Помните душераздирающую концовку "Стены" Сартра?

Матовая, прохладная гладь зеркала, похожего на лёд.
Безымянный человек стоит перед ним : немота отражений... в зеркале никто не отражается, никто, лишь сирень за окном, трость у столика, какая-то книга на столике.
Книга поднимается в воздухе огромным мотыльком, открывается, словно две бледные ладони прижатых к лицу.
Книга - "Чёрный человек" Есенина, только что вышедшая во Франции.
Ладони книги скользят ниже, сверкает наглая улыбка, тёмный посверк глаз... в зеркало летит трость, оно разбивается.
Человек сидит на полу, среди осколков. Берёт осколок, подносит к лицу, проводит алую черту по щеке - жутко улыбается, в глазах блестят слёзы.. бросает осколок.
В больнице он прочёл в одной газете о неком насильнике, мысленно видел несчастную женщину, над которой надругались. Это тогда почему-то его сильно пронзило, и он поклялся найти этого человека, но... это оказался он сам.
Но странно, лицо в разбитом зеркале, совсем маленькие лица, сквозятся сейчас нечто детским, поруганным детством : убить себя, значит, убить и этого ребёнка.
Человек ложится на пол среди тысяч своих отражений, сжимает рукой осколки, словно сизую листву, меж которой ало сквозятся круглые ягодки крови : срывает отражение, пробует : сладкие, как в детстве..
Алый смех отражений, словно бы переглядывающихся украдкой друг с другом.
Все отражения вдруг смолкли, устремив свои взоры на притихшего, поверженного человека, смотрящего в зрительный зал, на всех нас.