Palm Sunday: An Autobiographical Collage

А все эти перебранки между образованными людьми из Соединенных Штатов и Советского Союза, они очень трогательные и комичные, если, конечно, не ведут к войне. Мне кажется, что начало свое они берут от страстного желания обеих сторон заставить чужую Утопию работать лучше. Мы хотим подправить их систему, чтобы люди в Советском Союзе могли, например, говорить, что хотят, без страха наказания. Они хотят улучшить нашу систему, чтобы все желающие могли найти работу и чтобы нам не пришлось видеть в продаже детское порно и записи казней.

Однако обе наши Утопии работают не лучше, чем наборная машина Пейджа, в которую Марк Твен вложил (а затем потерял) целое состояние. Изящная конструкция набрала страницу один раз в присутствии лишь Твена и самого изобретателя. Твен созвал остальных пайщиков посмотреть на это чудо, но, пока все собрались, изобретатель успел снова разобрать машину. Больше она не работала.

Мир вам!

Интервьюер: Изучение антропологии отразилось на вашем творчестве?
Воннегут: Оно укрепило мой атеизм, который для меня и так был верой отцов. Мы препарировали и изучали религии, как странные и бессмысленные механизмы с рисунков Руба Голдберга, которыми, по сути, и являются. Нам же позволялось считать одну культуру выше другой. Можно было получить взбучку за слишком частое упоминание человеческих рас. Мы были идеалистами.
Интервьюер: Почти как верующие?
Воннегут: Именно. Это и есть моя религия. Пока что.

Преимущество писателя, способного придумывать шутки, в том, что он может быть реально смешным, когда что-то реальное — смешно. Большинство современных американских романистов, особенно те, что считаются великими из-за толщины их книг, не способны быть весёлыми, когда этого требует момент. Поэтому они делают вид, что пишут о материях настолько серьёзных, что юмор тут совершенно неуместен. В итоге их труды неизменно унылые, словно морда бладхаунда.
Книги писателей-шутников короче, что считается недостатком в наше время, когда литературные достоинства книги измеряются в килограммах. Проблема в том, что острота настолько эффективно выражает идею, что объяснять, в сущности, ничего больше не нужно. Очередь за другой идеей — или очередной забавной шуткой.

Письменные шутки. "Как устроены шутки" - напутствие КВ выпускникам колледжа во Фридонии.

Почему шутки смешат? Начало шутки заставляет тебя задуматься. Мы, люди, очень ведь честные животные. Когда я спросил вас насчёт сгущёнки, то не оставил вам выбора. Вы честно пытались найти ответ на хитрые вопросы: «Кто сказал „Мяу“? Зачем рыбе зонтик? Что делал слон, когда пришел Наполеон?»
Вторая часть объявляет вам, что думать как раз не нужно, никому не интересен ваш ответ. Вы испытываете облегчение, наконец-то встретив человека, который не требует от вас быть умным. Вы смеётесь от радости.

Письменные шутки. "Как устроены шутки" - напутствие КВ выпускникам колледжа во Фридонии.

Кино — лишь один из протезов, в которых нуждаются люди с какими-то недостатками. Мы ведь живём не только в век кино, но и в век вставных зубов, стеклянных глаз, париков и силиконовых грудей.
Рецепты на кино нужно выписывать людям, которые не хотят или не могут читать и у которых нет воображения. Отсутствие воображения можно компенсировать актерами и декорациями — в сопровождении музыки и всего, что нужно.
Правда, кино — невообразимо дорогой способ рассказывать что-то людям. Это же относится к телевидению. Больше того: здоровые люди могут получить передозировку актёров и декораций и одним прекрасным утром обнаружат, что их собственное воображение отсохло за ненадобностью.
Единственное лекарство от этого — библиотека и умение читать.
Чтение тренирует воображение, заставляет его наливаться силой.
Вот так-то.

Друзья детства. "Макаронная фабрика" - речь КВ на открытии новой библиотеки в Университете Коннектикута.

Я как-то слышал одного француза в книжном магазине на Мэдисон-авеню, который сказал по-английски, что за последние сорок лет в Америке не было написано ни одной книги. Я знаю, что он имел в виду. Он говорил о литературных сокровищах всемирного масштаба, книгах уровня «Моби Дика», «Гекльберри Финна», «Листьев травы» или, скажем, «Уолдена». Мне пришлось с ним согласиться. За мою жизнь (1922-?) ни одна американская книга не могла сравниться с «Улиссом», «В поисках утраченного времени», «Жестяным барабаном» или «Одним днём Ивана Денисовича».
И всё же, перечитав имена американцев в моём списке друзей, я понял, что мог бы ответить тому французу. Окажись он сейчас передо мной, я холодно бросил бы ему: «Вы правы, мсье, мы не смогли произвести новых книг. Всё, на что были способны бедные американцы, — произвести новую литературу».

Знакомцы

ВОННЕГУТ: Мои книги вышвыривают из библиотек по всей стране — они якобы неприличные. Я видел письма, напечатанные в газетах маленьких городков, которые ставят «Бойню номер пять» на одну полку с «Глубокой глоткой» и порножурналом «Хастлер». Как вообще возможно мастурбировать на «Бойню номер пять»?!
ИНТЕРВЬЮЕР: Люди разные бывают.
ВОННЕГУТ: Таких не бывает. Цензоры ненавидят мою религию. Они считают, что я проявляю неуважение к их представлению о Всемогущем Боге. Они думают, что защищать Бога — главная задача государства. Я могу сказать лишь: «Удачи им, удачи государству, удачи Богу». Знаете, что сказал Г. Л. Менкен о религиозных людях? Что его неправильно поняли. Он их не ненавидел. Он просто считал их комичными.

Автоинтервью (Интервью с самим собой)

Слова, которые произносит писатель, если эти слова не были первоначально положены на бумагу, редко совпадают с тем, что писатель хотел сказать. Писателям вообще не везёт с устной речью, в основном потому, что профессия приучает их годами сидеть над листом бумаги и раздумывать, что нужно сказать дальше и как это лучше сделать. Интервьюеры предлагают ускорить этот процесс: сделать писателю трепанацию черепа и пошарить в его мозгу в поисках неиспользованных идей, которые, возможно, в противном случае никогда бы не увидели света. Этот жестокий метод не явил миру ещё ни одной стоящей идеи, однако авторов по-прежнему продолжают трепанировать.

("Автоинтервью (Интервью с самим собой)")

Каким бы ни был ваш первый язык, его нужно холить и лелеять. И если он отличается от общепринятого английского, просвечивает, когда вы пишете на «усреднённом» английском, результат, как правило, замечательный. Как прекрасная девушка, у которой один глаз голубой, а другой зелёный.
Я заметил, что читатели, в том числе я сам, больше доверяют моим текстам, если я предстаю в них уроженцем Индианаполиса, то есть самим собой. А какой у меня выбор? Есть вариант, который яростно пропагандируют преподаватели и к которому, я уверен, пытались склонить и вас: писать, как утонченный англичанин прошлого или позапрошлого века.
С некоторых пор меня перестали раздражать такие наставники. Теперь я понимаю, что все эти антикварные этюды и рассказы, на которые я должен был ориентироваться, были великолепны не своей ветхостью и экзотикой заграницы. Просто в них текст передавал именно то, что автор хотел сказать. Мои учителя пытались научить меня писать точно, всегда подбирать самые действенные слова и связывать их друг с другом жёстко, прочно, как детали механизма. Мои учителя не желали превратить меня в англичанина. Они надеялись, что я буду понятен — а следовательно, понят.
Так и пришел конец моей мечте играться со словами, как Пабло Пикассо с красками или как мои джазовые кумиры — со звуками. Если я нарушу все правила пунктуации, назначу словам новые значения по своей прихоти и нанижу их вперемешку, я просто не буду понят. Так что вам я тоже не советую писать в стиле Пикассо или в джазовой манере, если вам, конечно, есть что сказать и вы желаете быть понятыми.

("Отстой. "О литературном стиле" - эссе КВ для кампании поощрения чтения, организованной "Международной бумажной компанией")