Цитаты из книги Источник. Книга вторая

The public asked for crime, scandal and sentiment. Gail Wynand provided it. He gave people what they wanted, plus a justification for indulging the tastes of which they had been ashamed. The Banner presented murder, arson, rape, corruption—with an appropriate moral against each. There were three columns of details to one stick of moral. “If you make people perform a noble duty, it bores them,” said Wynand. “If you make them indulge themselves, it shames them. But combine the two—and you’ve got them.” He ran stories about fallen girls, society divorces, foundling asylums, red-light districts, charity hospitals. “Sex first,” said Wynand. “Tears second. Make them itch and make them cry—and you’ve got them.”

— Он часто смеется? — Очень редко. — Он выглядит несчастным? — Никогда. — У него было много друзей в Стентоне? — У него никогда и нигде не было друзей. — Сокурсники его не любили? — Никто не мог его любить. — Почему? — Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью. — Он бывал на вечеринках, пил, развлекался? — Никогда. — Его влекут деньги? — Нет. — Ему нравится, когда им восхищаются? — Нет. — Верит ли он во Всевышнего? — Нет. — Он много говорит? — Очень мало. — Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то... вопросы с ним? — Слушает... Но лучше бы не слушал. — Почему? — Это было бы не так оскорбительно — если вы понимаете, что я имею в виду. Когда тебя так слушают, ты понимаешь, что ему это совершенно безразлично.

• Я думаю, что получающие жизнь из вторых рук подсознательно понимают это. Обрати внимание: они принимают всё, только не самостоятельного человека. Они распознают его сразу. Инстинктом. У них какая-то специфическая тайная ненависть к нему. Они прощают преступников. Восхищаются диктаторами. Преступление и насилие - это узы. Форма взаимной зависимости. Они нуждаются в таких узах. Они готовы силой навязать свою презренно малозначительную личность каждому человеку, которого встречают. Независимый человек для них смерть, потому что они не могут существовать в нём, а это единственная форма их выживания. Обрати внимание, какую злобу у них вызывает любая мысль, которая предлагает независимость, заметь их ненависть к самостоятельному человеку. Оглянись на прожитую жизнь, Говард, на людей, которых ты встречал. Они знают. Они испуганы. Ты- упрёк им.

Понимаешь, чтобы оценить аргументы, требуется их взвесить. А весы не делают из ваты. Между тем, человеческая душа сделана именно из ваты — материала, у которого нет своей формы, который не оказывает сопротивления, его можно комкать так и сяк. Ты мог бы намного точнее, чем я, обосновать, почему ты лучше других можешь исполнить заказ. Но тебя они не станут слушать, а меня послушают. Потому что я посредник. Кратчайшее расстояние между двумя точками не прямая, а посредник. И чем больше посредников, тем короче путь. Такова психология ватных душ.

Здесь как раз и проходит граница, которую никогда не переходят получающие жизнь из вторых рук. Их не заботят факты, идеи, работа. Их заботят лишь люди. Они не спрашивают: это правда? Они спрашивают: это то, что другие считают правдой? Не для суждения, а для повторения. Не делать — создавать впечатление, что что-то делается. Не созидать — показывать. Не способности — связи. Не заслуги — услуги. Что станет с миром без тех, кто делает: мыслит, трудится, производит? Все они себялюбивы. Не думают чужой головой и не трудятся чужими руками. Когда люди не используют свою способность независимо рассуждать, они не используют свой разум. Перестать использовать разум значит остановить жизнь. У получающих жизнь из вторых рук нет чувства реальности. Их реальность не в них, а где-то в пространстве, которое разделяет человеческие тела. Они существуют не как реальное нечто, а как соотношение между ничто и ничто. Этой пустоты в людях я никак не могу понять. Это всегда останавливает меня, когда я попадаю в какой-нибудь комитет. Люди без своего Я. Мнения без всякого осмысления. Движение без тормозов и двигателя. Власть без ответственности. Получающий жизнь из вторых рук функционирует, но источник его действий в других индивидуумах. С ним ничего нельзя обсудить. Он закрыт для обмена мнениями. С ним нельзя говорить — он не слышит. Всё равно что пытаться разговаривать со стулом. Слепая взбесившаяся масса мчится вперёд, сокрушая всё без всякого чувства или цели.

Я превратил себя в барометр, испытывающий давление всего мира. Голос масс заставлял меня подниматься и опускаться вместе с ними. Конечно, в ходе этого процесса я скопил целое состояние. Но разве это существенно меняет картину? Допустим, я отдам всё до последнего цента. Допустим, что я никогда бы не хотел никаких денег, а пытался из чистого альтруизма служить людям. Что я должен был бы сделать? Именно то, что и делал. Дарить самое большое наслаждение как можно большему числу людей. Выражать мнения, желания, вкусы большинства. Того большинства, что голосует за меня, свободно изъявляя своё одобрение и свою поддержку трехцентовым бюллетенем, покупаемым каждое утро в газетном киоске на углу. Газеты Винанда? За тридцать один год они представляли кого угодно, кроме Гейла Винанда. Я выдавил своё Я из бытия, как ни один святой в монастыре. И они называют меня порочным. Почему? Святой жертвует только материальными благами. Это невысокая цена за вечное блаженство его души. Святой сберегает свою душу и отдаёт её миру. А я… я пользуюсь автомобилем, шёлковыми пижамами, роскошной квартирой, а в обмен отдаю миру свою душу. Кто жертвует больше — если жертва является мерилом добродетели? Кто по-настоящему святой?

— Ты решил взяться за этот проект? — Возможно. Если ты предложишь мне достаточно много. — Говард, всё что хочешь. Всё. Я продам душу… — Продать душу легче всего. Большинство делает это ежечасно. Я попрошу тебя сохранить свою душу — ты понимаешь, что это намного труднее? — Да… думаю, что понимаю. — Что ж… Я хочу, чтобы ты обосновал, почему я должен проектировать Кортландт. Жду от тебя конкретного предложения. — Ты можешь взять все деньги, которые мне заплатят. Мне они не нужны. Ты можешь получить в два раза больше. Я удвою гонорар. — Нет, так не пойдёт. Неужели этим ты хотел меня соблазнить? — Ты спасёшь мне жизнь. — А можешь ли ты привести какой-нибудь довод, почему бы мне хотелось спасти твою жизнь? — Нет. — Так как же? — Это большой проект, Говард. Гуманный. Подумай о тех бедняках, которые живут в трущобах. Если ты сможешь предоставить им приличные условия по их средствам, у тебя будет чувство удовлетворения от благородного поступка. — Питер, вчера ты был честнее, чем сегодня. Опустив глаза, тихим голосом Китинг сказал: — Ты получишь большое удовольствие от этой работы. — Да, Питер. Теперь мы понимаем друг друга.

— Когда ты останавливаешься перед вещью, которой восхищаешься, ты испытываешь только одно чувство — его можно выразить словом «да». Утверждение, приятие, знак сопричастности. И это «да» больше чем ответ этой одной конкретной вещи. Это всё равно что сказать «аминь» жизни, «аминь» земле, которая несёт эту вещь, той мысли, которая создала эту вещь, и себе, способному видеть её. Способность сказать «да» или «нет» лежит в основе всякого владения. Ведь это владение твоим собственным Я. Твоей душой, если хочешь. У души одно основное назначение — акт оценки. «Да» или «нет», «хочу» или «не хочу». Нельзя сказать «да», не сказав «Я». Нет утверждения без утверждающего. В этом смысле всё, на что устремлена твоя любовь, твоё. — В этом смысле мы делимся этой вещью с другими? — Нет. Это не означает делиться. Когда я слушаю любимую симфонию, я воспринимаю её иначе, чем замыслил композитор. Его «да» отличалось от моего. Ему дела не было до меня, он преследовал свои цели. Это «да» — оно сугубо личное для каждого человека. Но подарив себе то, что хотел, он подарил мне величайшее переживание. Когда я работаю, Гейл, я действую один, и никому не дано знать, в каком смысле я являюсь владельцем того, что создал. Но сказав своё «аминь» моему творению, ты присваиваешь его. И я рад, что оно стало твоим.