Новеллы

Тот случай, когда прочитав новеллу, впадаешь в легкий ступор.
Всё твое существо с одной стороны противится сюжету, ибо мысль о пятидесятилетнем писателе, преследующем десятилетнего мальчика, сама по себе отвратительна, но с другой стороны внутренний эстет наслаждается авторским слогом, размышлениями о вечной красоте, ускользающем времени, гнилостном воздухе Венеции, философских фантазиях о беседах Сократа и Федра...
Это можно сравнить с тем как закоренелый алкоголик с циррозом печени в уютном кафе с видом на море наслаждается бокалом Petrus Pomerol, светом, нежным бризом, отдаленным криком чаек... Один нюанс, рядом с ним его малолетний внук, и дедушка рассказывает ему с восторгом о свой бурной молодости.

Нет, это не немецкая "Лолита". Манн осуждает своего героя, но как-то деликатно, сочувствуя и понимая. Невозможно устоять пред ангельской красотой, но нечистая жажда убивает.
Начало двадцатого века и законы жанра требуют определенного финала этой истории, что автор честно и сделал, как обычно изящно, вызвав споры современников и их потомков.

Возможность управления волей одного человека или же одновременно волей сотни людей - на самом деле не принципиально, но если возникает возможность управления толпой, это же несет в себе и массу дополнительных возможностей.

Повесть написана Томасом Манном в тридцатые годы. А мы же знаем, что происходило в Германии того периода, и как не проассоциировать демонстрируемое в повести управление сознанием?!

Правда, если бы нашему вниманию была представлена та же повесть, но написанная, например, в 60-е годы. Или в 2000-е. Мы бы смогли также смело судить о действии в повести применительно к существующим в это же время политическим реалиям. И не ошиблись бы. Всегда найдется слабое звено, и ситуация тем или иным боком покажется знакомой и ведущей к достаточно логическим выводам.

Мы - в тех или иных реалиях - как куклы у кукловода. И стоит фокуснику щелкнуть пальцами или бичом, как мы тут же послушно выполняем эти фокусы. А порой даже и не требуется подавлять волю или сознание. Но это в целом.

А вот что касается деталей, все же как Манн искусно показывает, наверняка в то время он о многом и не догадывался, он показывает, как чужая воля парализует родственные связи и собственную волю. И даже если воля к сопротивлению велика. Но и кукловод иногда тоже не сможет избежать ошибок, стоит чуть перегнуть палку - и результат не заставит себя ждать.

Долго я подбирался к новеллам гениального немецкого писателя Томаса Манна (Нобелевская премия по литературе, 1929). Преодолеть его «Волшебную гору» я пока не смог, поэтому подошёл со стороны малой прозы. Расскажу об одной новелле из сборника, наверное, главной и центральной.

«Смерть в Венеции» (1912) — история, которая сегодня в России, возможно, могла бы подпасть под статью, из-за чего автор был бы назван "экстремистом". Ну если не думать и не вникать в текст. Новелла о пятидесятилетнем немецком писателе Густаве Ашенбахе, сделавшем себе имя на эпопее о Фридрихе Прусском, ставшем своеобразным наставником для молодого поколения. У него умерла жена, взрослая дочь живёт своей жизнью, а писатель почивает на лаврах. Но однажды столкнувшись с путешественником, осматривающим древнюю часовню, в душе писателя рождается жажда открыть для себя что-то новое, вырваться из зоны комфорта и пуститься на поиски новых ощущений.

Путешествие приводит героя в Венецию на остров Лидо. Здесь он наблюдает за польской аристократической семьёй, где мать с гувернанткой строго следит за дочерями, одетыми почти по-монашески, а сын предоставлен себе и играм с другими мальчиками на пляже. И в сердце писателя вдруг возникает невероятное притяжение к этому четырнадцатилетнему Тадзио, олицетворению невинной красоты, грации, простоты и какой-то божественной гармонии нежных форм и содержания. Златокудрый подросток в матросском костюмчике полностью завладевает мыслями и чувствами героя, так что тот везде за ним следует и следит за каждым его шагом, словно охраняя от внешнего мира и трепетно присматривая за ним.

В это время в Венеции незаметно для туристов начинается эпидемия холеры, которую власти вначале пытаются скрыть и списать на действие жаркого дуновения сирокко — ветра, из-за которого марево стоячего воздуха перемешивается с миазмами каналов. Ашенбах испытывает какое-то умопомрачение — то ли от действия жары, то ли от нарастающей страсти и влечения к юноше. И на последней странице он умирает, смотря на предмет своего вожделения, который словно бог, возвышаясь между мирами живых и мёртвых, идёт по морской песчаной косе и указывает ему путь.

Местами гомоэротичный текст Манна в чём-то отражает его внутренние поиски своего собственного "я". Но это только одна, внешняя, сторона новеллы. Именитый писатель словно был мёртв до тех пор, пока его не оживила и не возродила эта красота, явившаяся в юноше (недаром возникает образ святого Себастьяна вначале). В тексте много символов и намёков на финал истории, сама Венеция является метафорой умирания и одновременно средоточием европейской культуры. Приведённый здесь сон Аушенбаха, где безумный языческий обряд отражает доисторический хаос, тёмное начало человеческой природы, тоже о многом говорит.

Что есть творчество? Из чего оно черпает вдохновение? Насколько тонка грань между нравственным и безнравственным? Что есть красота? И может ли она спасти мир от саморазрушения? Новелла Манна, отсылающая к древнегреческим философам и классической литературе, стала неким предчувствием и предупреждением 20 веку с его двумя мировыми войнами и развенчанием иудео-христианского мировоззрения с его нормами. Великолепный текст, в котором находишь много скрытых смыслов и аллюзий.

Цикл Томаса Манна о писателях (1/4)

Давным давно на голову мне в виде подарка свалилась простая серенькая книжка с надписью "Томас Манн. Новеллы". И от попытки прочитать "Тонио Крёгера" судорожно сводило челюсти со скуки. Пару страниц осилила и бросила. Прошло 5 лет. За плечами "Волшебная гора", из-за угла поглядывают "Будденброки" и "Доктор Фаустус", вся немецкая литература приветственно машет со стороны. "Мы снова встретились с тобой, но как мы оба изменились...". Теперь Тонио - не просто скучный мальчик, страдающий от излишней созерцательности (дальше в первый раз не прочла). Теперь он - писатель, мучающийся жизненными вопросами и пытающийся разрешить в рамках этого короткого произведения вопрос, так мучивший самого Манна, а значит и всех его героев. Это противопоставление жизни и творческих людей, оторванных от нее, но болезненно к ней стремящихся.

Родившись в маленьком городе с узкими улицами, во все проникающим духом бюргерства, будучи членом достопочтенного семейства, маленький Тонио - этот хрупкий и всеми непонятый мальчуган с выбивающимся из толп Гансов именем - остро чувствует собственное отторжение от мира материи, от всех этих танцев и ипподромов. Но он, чистый дух, два раза влюбляется в олицетворения самой Жизни, не принимающие его, не зовущие с собою в круг. Маленький Ганс в матросской шапочке и веселая Ингрид.

И вот он уже взрослый. Ширится одиночество, еще болезненней проявляется созерцательность и противостояние жизни. Встреча с прошлой жизнью не приносит облегчения, не разрешает накопившиеся внутренние проблемы. Это лишь новый повод для интеллектуальных исканий, повод ощутить себя не таким, как все.

Что мне очень нравится в Манне, так прозрачность собственных (манновских) исканий в героях. За их счет он, манипулируя их судьбами, обдумывает вопросы, мучающие его самого. Подобное явно проявляется у Толстого, которого Манн очень любил, как и всю русскую литературу.

Все же, "Тонио Крёгер" - это что-то очень личное и прочувствованное, окунающее с головой в саму душу писателя.

Совсем небольшое произведение модернизма, но, как и положено, очень насыщенное. Ни строчки впустую. Такое ощущение, что автор боялся, что эта новелла - все, что останется из его творческого наследия, и попытался вложить в нее все, что мог.
Кстати, насколько я помню, литературоведы отличают новеллу по неожиданной развязке или сюжетному повороту, переворачивающему всё на 180 градусов. Но, даже если бы я не знала сюжет из лекций по зарубежке (после чего и решила прочесть "Смерть в Венеции"), я бы, наверное, все равно с самого начала поняла бы, чем закончится.
Здесь есть все - философия творчества, загадочность, рассуждения о природе красоты (для меня перекличка с Уайлдом), исступленная, сумасшедшая одержимость, принятая за любовь - и, конечно, роскошный образ жестокой, удушающей Венеции. Для меня, пожалуй, было немного слишком насыщенно, но это действительно то, чего я хотела от этого произведения.

В очередной раз Томас Манн ненавязчиво заставляет своего читателя проникнуться, как сам он выражается в этой небольшой истории, "интимным настроением изящной новеллы", почувствовать под кажущейся простотой аристократичность его стиля, немецкую точность и выверенность образов, с одновременной мелодичной уютностью, как бы ни странно это не звучало.

Перед нами почти история Квазимодо и Эсмеральды, трансформировавшаяся в грустную насмешку над собой. Потому что горбун образован и утончен, хоть и искалечен, а прекрасная дева жестока и своевольна:

Кстати, автор неоднократно подчеркивает столь "плебейские" манеры своей героини, инфантильность, бестактность, равнодушную отстраненность и это дергание губами, что, полагаю, у его современников должно было вызывать неприязнь. С другой стороны, именно эта непохожесть на остальных толкает героя истории, несчастного господина Фридемана, прыгнуть в омут чувств с головой, наделив свою избранницу самыми возвышенными качествами, свойственными ему. Пусть его спокойный мир разбит, но должно же что-то стать ему заменой, прекрасно и возвышенной.

Влюбленный герой полагает, что они те самые встретившиеся "два одиночества" с сердцами, бьющимися в унисон, а невозможность быть вместе и душевные терзания лишь способствуют облагораживанию души. Наивный маленький господин Фридеман...

Изящная проникновенная трогательная история, заставляющая читателя ощущать себя так, будто где-то в дали он слышит грустную страстную мелодию, и в сердце его одновременно рождается и восхищение и глубокая печаль.

Интересная, но непростая новелла, заставляющая задуматься. В один популярный немецкий санаторий в горах однажды успешный коммерсант Клетериан привозит свою жену, Габриэлу, которая родила сына-крепыша около 10 месяцев назад, но не восстановилась, заболела, - похоже, туберкулёзом. В этом же санатории проживает не очень успешный писатель, автор лишь одной книги, со звучной фамилией Шпинель. Молодая женщина изящна и прекрасна, она интересна всем обитателям санатория, но больше всего - странному писателю: нет, не с эротической точки зрения, а скорее, как особа, когда-то близкая к искусству. Однажды она играет на фортепиано- сначала печальный ноктюрн Шопена, затем "Тристана и Изольду" (автор не указан, смею предположить, что это Вагнер).

Манн создаёт конфликт: противостояние возвышенного и прагматичного, причем оба персонажа: и Клетериан, и Шпинель неидеальны. Писатель (это ведь он "Тристан"?!) описан даже немного отталкивающе: человек с плохими зубами и очень большими ногами, он трус и, похоже, прожектёр, но он чувствует, что молодая женщина умирает. Да и Клетериан хоть и любит свою жену, но на первом месте у него все же не она: как же он был раздражен, когда его вызвали в санаторий, и допустить он не может, что жена при смерти... А Манн исподволь, создав этот конфликт, просит читателя решить для самого себя: как было бы правильнее? Но ответить очень сложно...

"Тристан" входит в цикл, обозначенный мною как серия о людях искусства. "Тристан" - это размышления Манна о том, что значит быть писателем. Я даже углядела насмешку Манна над самим собой, рисуя образ писаки из санатория для больных, который создал огромное, но скучное произведение. Напомню, что два года назад были закончены Будденброки. А наш Тристан пишет письмо мужу своей санаторской подруги, полное обличительных слов и презрения, но мы уже чувствуем, что человек-то с душком. И очень сильным, к тому же. Когда заявляется муж, этот Тристан не может сказать ни слова в защиту своих пафосных речей и муж, типичный буржуа и потребитель, легко затыкает за пояс человека искусства. Практицизм и приземленность побеждают порывистость и глупую романтику. И жена тоже хороша!

Не могли не всплыть ассоциации с "Волшебной горой", появившейся на двадцать лет позже, но уже здесь чувствуется разреженный воздух и санаторий готовится к приему других героев, а вот из-за угла появляется синюшный доктор. Нельзя не сопоставить "Тристана" с "Тонио Крегером", где писатель чужд миру по своему ощущению, а не по бессмысленной позе. В общем, интересная новелла, попытка Манна осмыслить место писателя в мире.

эта грустная вещь о любви, красоте, болезни и смерти в Венеции странным образом совпала с нынешней питерской мокрой и серой погодой, когда пусть не гондолы, но катера везут своих пассажиров сквозь морось и морок мимо тропинок, пройденных ногами героев Достоевского и Пушкина, и мой город тоже кажется туристической обманкой тем, кто не знает его сути...
Конечно же, Густав фон Ашенбах умер счастливым... Он не захотел и не смог пережить разлуку со своей любовью, он умер, испытав то, от чего так долго, всю свою правильную жизнь, отказывался... и он прошел мимо возможности счастья и жизни, наверное, просто потому, что ему пришла пора уходить...

Unordnung und frühes Leid – автобиографический рассказ Манна 1925 года. Рассказ об отцовской любви. Профессор Корнелиус размышляет, почему это чувство возникло у него только к младшей дочери Элеоноре, но не к другим детям? «Чувство нежданное и негаданное в свете разума» вызывает в профессоре сложные чувства…

События одного дня – подготовка к вечеринке и сама вечеринка на фоне скудной жизни в послевоенной Германии, где яйца отпускаются по пять штук в неделю на семью, а для гостей готовят бутерброды с селедочным паштетом как гвоздь программы, – заканчиваются истерикой пятилетней Лорхен: «Зачем Макс не мой брат?» Макс Гергезель успокаивает ее и уходит танцевать с фройляйн Пляйхингер. Вскоре Лорхен засыпает…
 
«Сердце доктора Корнелиуса полнится нежностью. Какое счастье, думает он, что с каждым вздохом Лорхен Лета струит дремотное забвенье в ее маленькое сердце, что в детстве такая ночь ложится непроходимой пропастью между сегодня и завтра. Наутро молодой Гергезель, конечно же, станет лишь бледной тенью, бессильной причинить ей какое бы то ни было горе, и веселость – еще не подвластная воспоминаниям – обяжет Лорхен вернуться к увлекательной игре в подушку, к прогулке “пятерых господ”, вместе с “Абелем” и Байсером. Так возблагодарим же небо!»
 
Рассказ наполнен развернутыми характеристиками персонажей, которые подходят для романа. Но Манн не скупится и рисует широкой кистью плотную, мясистую, яркую фактуру – людей, жизни. А вместе – пронзительный срез одного взрослого размышления, одного детского чувства и одного давнишнего вечера.