Война в Небесах. Иные миры

Морнингтон и предположить не мог, что английская поэзия до такой степени связана или с Граалем, или с безумием. За каждым литературным персонажем скрывались либо рыцари Круглого Стола, либо Том из Бедлама.

Перед ним встал вопрос, который встает почти перед каждым англичанином, отравляя печаль и радость. Он возникает раньше, чем жизненный опыт успевает подыскать приемлемый ответ. И если ответишь не правильно (чаще всего так и бывает), вопрос жестоко мстит, обращая любовь и смерть в какие-то пародии, разрушая дружбу, высокую мысль и блаженный отдых. Теперь этот вопрос навис над Лайонелом Рекстоу. Где взять денег?

— Все думаете, наверное.

— Думаю, — серьезно ответил человек в сером. — Думаю, что даже у воробья есть тень и что все на свете сходится.

— И все ведет ко благу, — заключил Бетсби.

— К Богу, — поправил его незнакомец и пошел прочь.

Архидиакон, не подозревая о попытках классифицировать себя, весело шагал между двумя спутниками по дороге к Калли.

Взгляды Бетсби на церковные дела он знал наизусть, считал их исключительно глупыми, но подозревал, что его собственные — тоже не бог весть что. Люди обзаводятся «взглядами» удобства ради, как можно придавать им такое значение?

— Да христианин он, христианин! — замахал руками Бетсби. — Он считает Христа вторым из величайших людей мира.

— А кто же первый? — озадаченно спросил архидиакон.

— Первый? — Бетсби удивленно заморгал. — Вы знаете, я забыл спросить. Но вы же видите, он сочувствует. В конце концов, второй из величайших — это немало.

... умом он понимал, что Стивена подозревать нельзя, но подсознательно уже сел в засаду.

Морнингтон внимательно его выслушал, убедился в том, что история нелепа до полного изумления, и поверил в неё.

— А может, лучше мне сходить? — предложил Морнингтон. — (...) Хотя, по-моему, вы все-таки ошибаетесь.

— Тогда зачем вам к нему ходить? — сказал архидиакон. — Если я сошел с ума…

— Я сказал: «ошибаетесь», — запротестовал Морнингтон.

— Тот, кто ошибается после удара по голове, и есть сумасшедший, — продолжал священник.

Рядом с бакалейщиком помещалась кондитерская, на которой, словно заклятье, виднелись грязно-белые буквы "СЛ.Д.ТИ..."

Наверное, когда-то улица была вполне приличной, а теперь опустилась, и подъёма к новой благопристойности пока не ощущалось.

Умные люди должны учить мир. По доброй воле он до сих пор не принял ни одной новой идеи, их в него надо заталкивать силой.

Чувство это стремительно разрасталось, пока в нем не исчезло всё, и тогда он снова сказал про себя, как нередко говорил и раньше: "И это - Ты", ибо утрата всего, равно как и полнота жизни, лишь средство познания Того, Кто есть всё.

- Боюсь, – добавила она, глядя на Иоанна и снова краснея, – мы ходим в церковь реже, чем надо.
– Но ведь это – средство, – отвечал ее собеседник. – Одно из средств. Наверное, самое лучшее почти для всех, а для некоторых и вовсе единственное. Не скажу, что оно так уж важно, но средства либо есть, либо их нет. Если вы ими не пользуетесь, не стоит из за этого горевать. Если они вам нужны, не стоит пренебрегать ими.

– Как можно оскорбить Бога? – улыбнулся архидиакон. – Это же все равно, что попытаться дернуть Его за нос.

-Разве в жизни нет ничего хорошего? - спросил пресвитер Иоанн. Лайонел ответил чуть ли не зло: - Да разве вы не видите? Когда все особенно хорошо, именно тогда и ждешь плохого.