Цитаты из книги Дивисадеро

Ничего нельзя обещать навеки.

Писательское ремесло не зрелищно. Всего-то коротенькая связь между глазами и пером. Умение предчувствовать и грезить незримо

Люсьен хмыкнул. — Хочешь, я начну сначала? — Нет, читай дальше. Еще интереснее, когда не знаешь чего-то важного.

Прошлое переносится в настоящее через мелочи.

Все биографично, говорит Люсьен Фрейд. Что мы делаем, почему это делается, как мы рисуем собаку, к кому нас тянет, отчего мы не можем забыть. Всё коллаж, даже генетика. В нас незримо присутствуют другие, даже те, кого мы знали недолго. До конца жизни мы носим их в себе, вместе пересекая каждый рубеж.

Мы связаны тоской по тому, что не случилось.

Я отыскиваю архивные подтексты в истории и искусстве, кружусь среди кучки незнакомцев и тку рассказ. Он всегда начинается с Клэр.

Если нельзя верить в человека, веришь в принцип.

Была сестра. Было прошлое. О котором она не расскажет. Потом, если наберется духу. О том, как отец топором завис над Купом, как она ловила хоть крохотный вздох любимого, как в один миг жизнь ее вдребезги разлетелась, и она стала существом с сотней нравов, голосов и другим именем.

Выбрать дом на остаток своих дней — сродни задаче, стоявшей перед сказочным принцем или принцессой: засветло определиться с суженым. Нужно честно сказать себе, чего ты хочешь, дабы принять мудрое и личное решение, невзирая на первое отталкивающее впечатление, если вместо владелицы замка видишь слепую девушку или ежика вместо кавалера голубых кровей. Сторонние советы тут бесполезны.

Они поняли, что в этом железном мире, где им пребывать до конца своих дней, абсолютно все может быть отнято, но можно сохранить друг друга.

Термин санскритской поэтики готрасхалана (буквально — «споткнуться об имя») означает, что в постели любовник назвал свою подругу чужим именем. Он часто встречается в старинных байках о супругах и прелюбодеях, собранных филологом Уэнди Донигер. Мол, подобные оговорки высвечивают огромный запасник фактов и желаний, хранящихся в мозгу.

Когда Анна подкопила деньжат, чтобы в университете изучать французский, декан сказал, что лучший способ выучить язык — завести любовника-француза.

Ничего нельзя обещать навеки, да и сам он не образчик нравственности, чтобы требовать обеты.

Что бы мы не рассказывали, мы бесконечно излагаем историю своей жизни

Вот тогда-то я поняла, что порой мы все надеваем маску. Личина третьего лица нас спасает и охраняет. В «Отверженных» Виктор Гюго вводит в реальный парижский пейзаж вымышленную улочку, которой Жан Вальжан спасается от погони. Как же она называлась? Не помню. Я жила на Дивисадеро-стрит. Дивисадеро происходит от испанского «division» — межа, что некогда отделяла Сан-Франциско от лугов Пресидио.

По сути, мы — ничто. В юности считаем себя центром вселенной, но лишь по воле случая идем тем или иным путем, лишь счастливый жребий позволяет нам уцелеть и развиться, однако мало что зависит от нашего собственного выбора и решения.

благопристойность без вычурного драматизма — вполне пригодный облик любого мастерства и таланта.

Он любил мою мать. Однажды, уже при смерти, он запустил свои пропахшие маслом пальцы в ее аккуратную прическу и взъерошил ей волосы, словно бархат или мех редкого зверя. Я навсегда запомнил этот жест. Наверное, это была моя последняя радость, связанная с ним. Для меня этот жест — квинтэссенция любви и семьи (в искусстве коих сам я не преуспел).

В какой-то момент этого последнего совместного утра он заговорил о том, что книги подают нам знак о вероятных событиях в жизни и процитировал изумительные, на его взгляд, строки. «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы».