Мемориал. Семейный портрет

«Мемориал. Семейный портрет» - это тонкий и изящный роман Кристофера Ишервуда. Действие происходит в Англии в двадцатые годы прошлого века, после первой мировой войны. Рассказывается история одной английской семьи и то, как члены этой семьи смогли пережить эти годы после потерь и утрат. А потери были сильные. Убит Ричард, который был в этой семье для Лили мужем, для отца сыном, а для Мэри братом. Муж Мэри тоже погибает на войне. Показано то, как по-разному женщины переживают горести и разочарования. Глубоко раскрыта тема отношений детей с матерями. Повествование идёт от лица разных персонажей, и каждый герой романа передаёт свои эмоции и переживания, поэтому одна и та же ситуация показана с разных точек зрений, например матери и сына. Роман делится на четыри книги, каждая посвящена отдельному году в жизни семьи: сначала рассказываются события, которые происходят в 1928 г., потом в 1920, следом 1925, а затем в 1929. В начале книги из-за этого происходит небольшая путаница. Я не понимала кто этот герой, а кто эта героиня, но, прочитав начало произведения и поборов чувство раздражения, я поняла, что книга начинает увлекать. Полностью уходишь в переживания Эрика, Лили, Мэри, Мориса, Эдварда. Думаю, что автор прочувствовал образы и события в жизни Эрика и Мориса, оба такие разные, но в то же время очень живые и настоящие. Постепенно читая роман и переворачивая страницу за страницей, я почувствовала, что книга начинает просто очаровывать своей изысканностью, аристократизмом и утонченностью.

Книга обладает каким-то редкостным, совершенно неубиваемым даром портить настроение. Такая вот книга-тихоходка, которая разве что в открытом космосе не выживает. И то не факт. Даже если приступать к чтению в благостном и человеколюбивом настроении, через десять минут хочется хлебнуть коньяку прямо из горлышка, закурить и сказать ближнему своему какую-нибудь гадость. Или даже две. Потому что герои сами о себе говорят примерно так:

Губы дрожат; растянулись в блеклой улыбке; так я на лягушку похожа. Кто это там стучится? Она глубоко вздохнула. Лицо сразу опало у губ, возле глаз. На пять лет постарело.

Современники «Три товарища» Эрих Мария Ремарк , столь же неприкаянные и растерянные, не прижившиеся в новой реальности, отвергнутые семьёй... Но, в отличие от немецкого "потерянного поколения", изображённого Ремарком, лишенные оптимизма и воли к жизни. Они перебирают воспоминания, копаются в пыльных мантиях из девичьих сундуков и совершенно не стремятся хоть как-то укорениться в новой реальности, которая кажется им совершенной энтропией. Даже те кто пытается бороться, не обретают счастья. Этим людям не хочется сочувствовать, их не хотелось бы видеть в кругу своих близких. Да и идентификация с ними попросту противна. В этом нарочито уничижительном описании героев есть даже что-то от Достоевского, если убавить морализаторства и философствования. Этакая последняя попытка побичевать людские пороки в подлинно викторианском духе. Споткнувшаяся о то что мода на подобные "нравственные сочинения" прошла раньше, чем был написан "Мемориал".

Дальше...

Роман мог бы претендовать на звание культурно-исторического, если бы герои предстали на фоне Первой мировой войны или ее глобальных последствий, а не только в свете того, как тяжело им всем после гибели Ричарда Верноя.

Роман мог бы иметь ошеломительный успех, стань он психологическим. Для этого Ишервуду всего-то надо было побольше углубиться во внутренние переживания любого из интересных персонажей. Обидно, что он это так или иначе делает, но слишком скупо, слишком сжато, слишком сдержанно. Было бы любопытно побродить в голове, забравшись в самые удалённые закутки, уже упомянутых Эдварда Блейка и Эрика Верноя, а также Энн Скривен и Маргарет Ланвин.

Роман даже мог бы предстать философским, решись Ишервуд наполнить его интеллектуальными мыслями по разным поводам, превратив Эдварда Блейка в умудрённого опытом загадочного странника, щедро дарящего всем и вся свои мудрые наставления, или сделав Мэри Скривен более яркой носительницей новой морали, неординарных взглядов и, допустим, парадоксальных выводов.

Не исключено, что роман, пусть с натяжкой, но мог бы обернуться приключенческим — чем чёрт не шутит — сосредоточься автор на не лишённой духа авантюризма Энн, мятущемся Эдварде или безбашенном Морисе, который уж точно мог вляпаться во что-то сомнительное, рисковое, даже жуткое.

Возможно, роман мог бы раскрыться, как любовный, если бы Ишервуд решился поместить в центр треугольник “Маргарет — Эдвард — другой мужчина”, просто вывести на первый план череду интрижек Блейка или же прояснить туман, окутывающий отношения Эдварда и Мориса. Но, пожалуй, это самый сомнительный путь.

Маловероятно, но не бесперспективно, роман всё же мог развернуться вокруг попытки Эдварда Блейка, разумеется, если бы она удалась, и превратиться в детективный, в лучших традициях Агаты Кристи, где подозрение по очереди падает на каждого по разным причинам.

Определённо, роман мог бы стать экспериментальным. Видно, как много внимания уделено стилю и манере изложения. Повествование, к примеру, всё время меняет перспективу — то оно ведётся от лица вездесущего автора, то очень плавно, практически незаметно, перетекает в рассказ от лица одного из героев, и автор даёт слово едва ли не каждому. Кроме того, читатель с первой страницы остаётся один на один с незнакомыми, часто непонятными персонажами и вынужден сам, без условного проводника, продираться сквозь дебри семейных и социальных связей. При этом, сюжет размыт, а точнее общий сюжет, связывающий всех сквозь время, совсем отсутствует. К тому же непонятно, почему избраны именно 1920, 1925, 1928 и 1929 годы. В результате, автор несомненно экспериментирует с формой, временем и сюжетом, но опять недостаточно ярко для того, чтобы записать его в экспериментаторы. И наконец, роман мог бы оказаться увлекательной семейной сагой, на что я по простоте душевной рассчитывала. Здесь, действительно, упоминается три поколения одной семьи, но о третьем колене как-то вскользь, без претензии на значимую роль в судьбе молодежи. Здесь, действительно, ставится проблема отношений детей и родителей и даже даются неясные намёки на то, как эти отношения вошли в такое русло, став условной нормой, но, по большому счету, автор все время именно намекает на причины, а на читателя вываливает только следствия. Здесь, действительно, есть некоторые зарисовки из прошлого и настоящего персонажей, но Ишервуд даже не пытается сравнить или противопоставить судьбы и преемственность поколений, он не достаёт скелетов и не развенчивает мифы.

Так вот удивительно, что роман, имея огромный потенциал примкнуть к одному из лагерей (поскольку автор в некоторой степени делает всё вышеперечисленное), занимает отдельную нишу, не являясь ни чем в полном смысле слова. Возможно из-за того, что Ишервуд пытается впихнуть невпихуемое в сравнительно маленький объем, ему приходится многим жертвовать. Мне, например, роман навеял аналогию с чужим семейном альбомом, который, безусловно, интересен членам семьи, но малопривлекателен для посторонних. При том, что отдельные истории по-настоящему любопытны, в целом — ситуация оставляет равнодушной.

Представьте старенький, линялый фотоальбом с потертыми уголками. Хозяин альбома с благоговейной улыбкой осторожно его раскрывает, указывает на потрёпанное фото и говорит, что снимок был сделан на музыкальном вечере в 1928...

...Играли Баха и Дебюсси. Гости остались довольны... ...А на этом — Эрик. Еще в Кембридже. Ох и умный же он!... ...Этот сделан на открытии Военного мемориала в 1920. Сам старик Джон Верной там отметился. Гляньте-ка на Лили и Мэри. Прям ближайшие подруги, не иначе. На самом-то деле друг друга не выносят, но духу не хватит сознаться... ...А вот и Морис на одной из вечеринок в бытность свою студентом. Ох и наделал же он хлопот своей квартирной хозяйке, да и вообще всем вокруг. Всё время чудил. Однажды его шалость чуть жизни не стоила какому-то пареньку. А Морису что? С него как с гуся вода...

И так про каждый. Рассказывает и рассказывает... Порою даже очень подробно, в красках и деталях, которыми память и воображение со временем заполнили образовавшиеся пустоты. И за каждой фотографией своя история, свои действующие лица, своя мораль. Но фотографий так много, а воспоминания рассказчика так беспорядочны, что ты просто не можешь нащупать хотя бы тонюсенькую нить, которой можно связать все истории, и успокаиваешься тем, что все они о членах одной большой семьи и о людях, которые идут с ними по жизни.

Обидно, ведь Ишервуду удалось нарисовать ярких персонажей, объемных, запоминающихся, индивидуальных, но ему не удалось пробудить никаких чувств к этим персонажам — ни сопереживания, ни сочувствия, ни обожания. Он придумывает отдельные обстоятельства для героев, но не делает эти обстоятельства частью более широкой картины, не предлагает единого сюжета, на который нанизываются все ситуации, исторический фон, локации и эволюционирующие герои, возможно, поэтому не успевает возникнуть даже чувства привязанности. Всё фрагментарно, обрывочно, большей частью несвязно.

Может показаться, что этот отзыв — один сплошной спойлер, что теперь читать книгу незачем. Решительно возражаю! Теперь, зная некоторых персонажей и кое-какие присущие им черты, всего-то будет легче вникнуть в историю с первой главы, следовать за персонажами с первого предложения, обратить внимание на что-то более неуловимое, более невесомое, более неосязаемое, и, возможно, найти у Ишервуда какие-то более глубокие смыслы и глубинные связи.