Юрий Гагарин

Гагарин стал самым успешным «PR-проектом» советской власти — позволившим продолжать политическую экспансию из космоса на чужие территории. Впоследствии главной реакцией этих авантюристов было — тоже — не столько даже удовлетворение, сколько безмерное удивление. Каманин, советское официальное лицо, ошеломленно записывает в дневнике: «Наблюдая миллионные толпы людей, так горячо приветствующих Гагарина, я часто вспоминал свои юношеские впечатления от одной лубочной картинки, изображающей встречу Иисуса Христа с народом. Запомнился светлый лик Божества в центре и полтора-два десятка удивленных и вопрошающих лиц на заднем плане» (9).

Нет ничего удивительного в том, что пропагандистская машина в полной мере использовала Гагарина в качестве представителя своих интересов внутри страны и в странах-сателлитах; что первой его поездкой, совершенной буквально через пару недель после приземления, была Чехословакия — и затем Куба, Польша, Венгрия и т. д.; то был хорошо спланированный «круг почета», выездная агитационная кампания, организованная по понятной модели. Но допустить сход космонавта с запланированной дипломатической орбиты и попадание в очевидно опасный «метеоритный пояс»?
Те, кто разрешал, по существу, неалгоритмизированные, рассчитанные на удачу, первые выезды Гагарина в «настоящую», «капиталистическую» заграницу, сами, по-видимому, не знали, каких дивидендов ожидать, — однако сочли оправданными риски выставить на торги подвергшийся редизайну идеологический продукт в момент, когда политические рынки Запада оказались в состоянии волатильности (Британия теряла одну колонию за другой; США были еще не вполне готовы принять на себя роль глобального полицейского, которую ранее выполняла Британия; кроме того, США не понимали, что делать с пожаром практически у себя на заднем дворе: Кубой).

Преодолев однажды силу земного тяготения, Гагарин по возвращении вновь, разумеется, оказался в его власти — и ощущал его так же, как все остальные. Однако его продлившаяся в реальности всего полтора часа уникальность удивительным образом пролонгировалась — в глазах едва ли не всего населения планеты он продолжал оставаться свободным от гравитации телом. Из просто гражданина СССР он превратился как бы в спутник СССР, в своего рода оторвавшуюся от Земли Луну — вызывающую, как известно, иррациональный интерес даже у самых далеких от проблем освоения космоса обывателей. Непонятно, кто именно первый решил, что вечером, наступившим вслед за «утром космической эры», Гагарину положено ездить куда-то с визитами — однако так получилось, что все страны наперебой стали зазывать его на огонек. Чем, собственно, они руководствовались, отправляя эти приглашения? Может быть, тем, что раз уж он все равно пролетал над их территориями и мог видеть любые секретные объекты — то почему бы теперь не позвать его в гости по-человечески? И чего они, собственно, от него хотели?

Алексей Кириллов, заместитель начальника космодрома «Байконур»:
После пуска Гагарина и других мне приходилось быть на приеме в Кремле. В Георгиевском зале собиралась масса народа — порядка полутора-двух тысяч человек, нас, участников событий, были считаные единицы, остальные — празднующие эти достижения нашей науки и техники. Мы, как правило, отдельной кучкой стояли в сторонке, и, конечно, здесь главным действующим лицом был очередной космонавт, проявивший исключительное геройство, которого награждали, которого славословили и пр. И я наблюдал за Сергеем Павловичем (Королевым) он был спокоен, он принимал это как должное. Глаза его выражали всё. В них была вполне понятная и объяснимая тоска. Он фактически был в какой-то мере обижен, что ли, или глубоко оскорблен тем, что вот мы все создатели этого вида техники, которые обеспечили запуск этого человека на орбиту (который выполнил очень ограниченную задачу, которую может выполнить любой другой летчик), мы оставались в тени, как будто мы здесь совершенно ни при чем, наравне с этой многотысячной толпой участников этого банкета. И эта тоска у него в глазах, эта боль — они всегда просматривались, но он ни разу не обмолвился ни одним словом. Ни разу [35](43).

…важное место в своей речи на приеме первый секретарь КПСС уделил пропаганде атеизма. Выпады против веры вызывали, к сожалению, бурную положительную реакцию у некоторой части присутствовавших там партийных работников. Святейшему Патриарху была предоставлена возможность каким-то образом ответить на возражения, вероятно, это произошло во время беседы в кулуарах. Патриарх, человек тонкий и деликатный, стал расспрашивать Гагарина о его состоянии во время полета. Тот, конечно, описывал состояние невесомости, и тут Патриарх заметил, что тело, подчиняясь законам физики, грубо говоря, болталось в пространстве, а душа, не подчиняющаяся никаким материальным законам, оставалась на месте. Так, в противоположность материалистической доктрине Его Святейшество показал, что духовное выше материального. Но эта тонкая защита Патриарха от нападок воинствующих богопротивников была прервана неожиданным простым доказательством несостоятельности атеистической пропаганды в России. Некая женщина подошла к Его Святейшеству и взяла у него благословение. Сейчас в этом не нашли бы ничего удивительного. А тогда это прозвучало громом среди ясного неба. Кто такая? Кто ее сюда допустил? Оказалось, что ее, при всем желании, не допустить было невозможно. Потому что она пришла сюда на праздник своего сына. Это была мать первого космонавта Юрия Гагарина (37)

Увидев Королева в Куйбышеве, куда меня перебросили с места приземления на дачу местного обкома КПСС, я сразу же сообщил ему о чрезвычайной ситуации на борту и заявил, что «намерен отразить этот момент в своем отчете о полете».
Королев тогда мне ответил:
— Это правильное решение! На твоем месте я поступил бы точно так же! И как космонавт, и как коммунист!
И после паузы добавил, пристально глядя мне в глаза:
— За исключением одного-единственного случая, который как раз сейчас и имеет место быть: если о происшествии на борту корабля в полете узнает руководство (как техническое, так и страны в целом), это нанесет огромный ущерб великому делу освоения космоса, в которое вожди поверили далеко не сразу, а лишь после титанических усилий сотен тысяч участников работ. Так как навсегда подорвет доверие партии и правительства к нашей космонавтике. И, прежде всего, к нам, создателям космической техники. Иными словами — в нашу с тобой, Юра, способность ее осваивать во славу Отечества…
По словам Гагарина, это был самый драматический момент в его разговоре с Королевым. И он спросил главного конструктора:
— Так что же мне делать, Сергей Павлович? Как я должен поступить? Как вы мне скажете — так я и сделаю!
На что, по словам Юры, Королев ему ответил:
— Поступай, Юра, как знаешь! Я же могу обещать тебе лишь одно: даю слово коммуниста, что любой ценой, обязательно докопаюсь до причины возникшей в твоем полете неполадки и о принятых мерах доложу тебе лично!
Гагарин продолжал:
— Ни на секунду не сомневаясь, что Сергей Павлович так и сделает, я опустил это место в своем отчете о полете и, как все помнят, отрапортовал: «Полет прошел нормально, техника работала отлично. Готов к выполнению любого задания Родины!» (11).

Колеса уже коснулись бетонки, как вдруг Гагарин сказал:
— А шапки-то у меня нет. Я ведь ее в Байконуре оставил. Без шапки вроде неудобно перед начальством появляться. А может, от скафандра гермошлем отрезать? — Он насмешливо сощурил глаза. — Только боюсь, конструкторы ругаться будут.
— Да уж ладно, Юра. Обойдемся как-нибудь без гермошлема. Найдем что-нибудь. — Я подтянул стоявшую под столиком парашютную сумку и вытянул из нее свой видавший виды черный меховой шлемофон. В нем я прыгал с парашютом на Северный полюс и теперь повсюду таскал за собой. — Как, подойдет?
Гагарин надел шлемофон, подергал его за длинные уши.
— Малость маловат, а так вроде бы нормально. А сами-то как? — спросил он озабоченно.
— Не беспокойся. Обойдусь как-нибудь (52).