Юрий Гагарин

Логика поступков Гагарина была задана ситуацией, а ситуация была такая: космос, точнее, пилотируемые космические полеты находились в ведении Министерства обороны, где сидели трезвые военные, которое не слишком верили в их практические перспективы. Логика подсказывала, что после одноразовых «Востоков», «Восходов» и «Союзов» следовало попробовать создать многоразовый космический корабль типа «Шаттла» и «Бурана», только поменьше, одно-двухместный. Но логика у всех заинтересованных сторон была своя — и со всеми приходилось бодаться. С министром обороны маршалом Малиновским — чтобы министерство заказывало космические аппараты, с его преемником Гречко — чтобы начинали создавать многоразовый космический корабль (Гречко прочел их доклад и, «назвав предложение фантастикой, потребовал от космонавтов оставить эту затею и „заниматься делом“» (28)); с ОКБ, которое выступало за дальнейшую автоматизацию и не верило в возможности дремучих летчиков, которые едва-едва могут освоить устройство космических приборов, — чтобы поверили в будущее пилотируемой космонавтики; с инженерами из бюро Челомея, которые требовали строить не корабли, а орбитальную станцию «Алмаз»…

Уже на следующий день после успешного полета майора Гагарина СССР дал понять, что следующей его целью является покорение Луны. Никому из руководителей государства даже не потребовалось заявлять об этом вслух, как Кеннеди, — к счастью, аудитория была уже достаточно закошмарена, чтобы адекватно реагировать даже на косвенные намеки. Так, 13 апреля 1961 года в Париже, в Палэ де Спорт, «80 танцоров с Урала исполнили перед тремя тысячами зрителей „танец искусственного спутника“. Группа артистов, изображающих космическую ракету, кружилась вокруг солистки, на голове которой был водружен — внимание, тревога! — огромный желтый шар. Внезапно, — обеспокоенным тоном сообщает корреспондент L’Aurore, — от ракетной группы отделился человек, устремился к Луне и водрузил там советский флаг» (18). В тот момент вера во всемогущество таинственного Главного Конструктора была настолько велика, что даже такого рода танцы — просто танцы — воспринимались как черная метка Америке. «Когда на заре космической эры корреспонденты спросили известного американского физика Тейлора: „Что увидят американцы, когда они посетят Луну?“ — тот ответил, ни секунды не колеблясь: „Русского!“» (19). «Я не хочу засыпать при свете коммунистической луны», — ответил Линдон Джонсон, «на обвинения ряда бизнесменов в слишком высокой стоимости новых программ „Джеминай“ и „Аполлон“» (20). Сам Том Вулф сочувственно прицокивает: «Боже мой, это гораздо хуже, чем спутник: каждую ночь над головой проплывает серебристая луна, оккупированная русскими» [60](20).

«Космонавты поступили в академию без вступительных экзаменов. Поэтому у них не было того периода подготовки, когда поступающий освежает в памяти свои знания. Среднее образование и дипломы у них были, но вот такой подготовки они лишились. Из-за этого на первых порах слушатели-космонавты несколько уступали среднему слушателю академии по физико-математической подготовке. Это относилось ко всем без исключения, в том числе и к Юрию Гагарину. Поэтому оценки космонавтов на первой сессии были несколько ниже, чем в среднем по академии. Из-за этого пришлось несколько пересмотреть методику преподавания курсов, в том числе и математики» (17). «Что касается Гагарина, то у него тоже вначале были пробелы в элементарной математике. Но он их ликвидировал упорным трудом, причем добился успеха, пожалуй, даже быстрее других» (17). Все эти многочисленные «несколько» и «пожалуй» настораживают, однако Гагарину всегда хорошо давалась учеба, так что сомневаться в искренности Белоцерковского не приходится. Еще подробности: после какого-то экзамена, «узнав оценку, он выходит во двор к ожидающим с нетерпением товарищам и облегченно вздыхает. Затем, почесывая в затылке и умиротворенно улыбаясь, бросает:
— Да, нелегкая это работа — из болота тянуть бегемота» (17).
Бегемота тянули медленно, по своему графику (например, они начали учиться осенью 1961-го, но экзамены за 1-й семестр 1-го курса сдавали только в начале зимы 1963-го). «23 января (1962 года. — Л. Д.) собирал всех космонавтов, — пишет Каманин, — и советовался с ними об их дальнейшей учебе в академии. Все заявили, что совмещать занятия в академии с подготовкой к космическому полету невозможно; чрезмерно большая нагрузка может сказаться на их здоровье. Все высказались за то, чтобы космическую подготовку проводить в полном объеме, а академические занятия резко сократить — оставить лишь отдельные лекции, не сдавать зачеты и не защищать дипломный проект. Я настойчиво разъяснял им ошибочность их позиции.

Разумеется, космонавты — и Гагарин с Титовым в особенности — не были обычными студентами; ближайшей аналогией является обучение какого-нибудь принца Гарри в Сандхерсте. Преподаватели пытались делать вид, что ничего особенного не происходит, но, увидев в аудитории живого Гагарина, подходили к своему студенту за автографом. Самые строгие пытались держать марку, но в какой-то момент сдавались и они. Белоцерковский приводит впечатляющие подробности о профессоре А. А. Космодемьянском, который вел курс динамики полета. Сначала между космонавтами и лектором чувствовалась «какая-то отчужденность», однако затем обоюдный интерес растопил лед — и между сторонами возникли не только формальные, но и человеческие — может быть, даже слишком человеческие — контакты. «В перерыве между занятиями, скажем, Аркадий Александрович с удовольствием щупал бицепсы Гагарина — они были просто стальными» (17). Также возможности убедиться в хорошей физподготовке первого космонавта появились у преподавателей физики, астрономии, аэродинамики, высшей математики, английского языка и политэкономии.

Довольно много времени съедала учеба в Академии Жуковского (с 1961 по 1968 год). Идея (судя по всему, каманинская; он сам там учился) дать космонавтам — слетавшим (Гагарину и Титову) и потенциальным — высшее образование была очень удачной во всех отношениях. Во-первых, это было способом нагрузить членов первого отряда, которые и так часто болтались без дела — и могли начать морально разлагаться из-за постоянно откладываемых полетов. Во-вторых, таким образом увеличивалась конкурентоспособность космонавтов по сравнению с американскими астронавтами: у тех образовательный ценз изначально был выше — диплом инженера. В-третьих, они сами смогут постоять за себя в часто возникавших дискуссиях на тему «Нужен ли человек на борту военного космического корабля?». В-четвертых, предполагалось, что следующее поколение космических аппаратов для осуществления полетов на Луну и Марс будет оснащено полноценными системами ручного управления — и космонавт не просто усядется в начиненную электроникой камеру и будет знать, на какие кнопки нажать в случае чего (как Гагарин и Титов), а понимать, по каким принципам все это работает.

Бриться, жевать сосиски-малютки — это пожалуйста, однако чего у Гагарина не было — так это летной практики. О том, насколько болезненным было для него отлучение от самостоятельных полетов, можно понять даже не только по рапорту 1967 года, где Гагарин просит освободить его от обязанностей зама начальника ЦПК («считаю морально неоправданным находиться на должности… не имея возможности летать самому…» (15)), сколько по тому, что он ВСЕГДА, оказываясь на борту воздушного судна, просился за штурвал: мемуарных анекдотов на эту тему так много и они настолько однообразны, что мы даже не станем их специально цитировать. Естественно, ему никто не отказывал — а он всегда вел самолет аккуратно и ни разу не поставил своих благодетелей в неловкое положение. Уже в конце 1962 года Гагарин подкатывает к Каманину с просьбой о включении в план тренировок на 1963 год 50 часов налета для каждого космонавта (из них 25 часов на истребителях). Каманин кивал, но предпочитал спускать вопрос на тормозах; в результате свой первый с 1960 года самостоятельный полет Гагарин должен был совершить… 27 марта 1968-го.

Перед каждым пилотируемым пуском Гагарин прилетает на космодром и провожает в полет своих товарищей. Он ведет связь после выхода кораблей на орбиту (любопытно, что позывной «Кедр» сохранился за ним и на Земле (4)). Черток рассказывает, что Гагарин очень профессионально вел переговоры с теми, кто летит («Мне нравилось его спокойствие и умение находить нужные слова в довольно нудных, но обязательных переговорах, когда надо было по интонации и тембру голоса определять самочувствие космонавтов. Ведь никакого ЦУПа с системами обработки и отображения информации тогда мы не имели. Источником оперативной информации „в реальном времени“ был сам космонавт. <���…> Мне нравилось наблюдать за Гагариным, когда он вел переговоры с экипажем. Он сам явно не скрывал, что получал при этом удовольствие» (4)).

Он осваивает искусство, давая интервью, отвечать развернутыми репликами — а не так, как в первые недели: «да», «нет», «как учили», «полечу, когда потребуется». Иногда его риторические комбинации выглядят чрезвычайно поэтичными. «Я не считаю себя всего лишь бесстрастным техническим работником, которого запихнули в летательный аппарат, чтобы зарегистрировать чисто научные результаты. Наоборот, я бы сказал, что человек нуждается, даже в космосе, в ветке сирени. Потому что вовсе не техника делает человека, а сам человек создает технику.
Он держится весьма уверенно и все время шутит. В Швеции, где его пытались взорвать (поступил анонимный звонок о том, что помещение якобы заминировано), он прокомментировал вопрос — ну а что если бы бомба и в самом деле взорвалась? — с великолепной невозмутимостью: «Что ж, орбита моего полета наверняка была бы ниже космической. Так что не страшно» (43). На Цейлоне, сойдя с трапа самолета и очутившись внутри живого коридора из поющих и танцующих молодых девушек, которые, как выяснилось, отгоняли таким образом от гостя злых духов, Гагарин тут же заявил, что «с такими красивыми девушками он готов изгнать с Цейлона всех злых духов» (40). Неудивительно, что его не только встречали, но и провожали люди, скандирующие: «Хорошо, хорошо, Гагарин!»

Так что для «полного погружения» мы выбрали другую — короткую, но самую яркую в смысле драматургии, экземплярную, показательную поездку.
В Англию.
Во-первых, это путешествие лучше всех прочих документировано разными, не только просоветскими СМИ (советские газеты как раз почему-то особенно на нем не акцентировались; странным образом, в «Дороге в космос» об Англии Гагарин рассказывает едва ли не сквозь зубы; большую часть этих удивительно скучных пяти страничек занимает его пересказ собственных ответов на пресс-конференции, которые кажутся ему удачными).
Во-вторых, в Англии были «боевые условия». Британия любопытна тем, что никогда не была страной, проявлявшей излишний энтузиазм относительно чужаков, особенно если эти чужаки прибывают в униформе конкурирующего военного блока. Англию — которой свойствен скепсис относительно чьих-то еще технологических достижений (по сути, это иррациональное предубеждение против чужих идей, комплекс, известный в социальной психологии под названием NIH — Not-Invented-Here [37]) — трудно было рассчитывать поразить космосом. Наконец, в Англии была Флит-стрит, чья манера добывать информацию и способ представления ее нередко характеризовалась как отдающая желтизной. Вот, казалось бы, идеальные условия для наступления момента истины: здравомыслящая и недоверчивая публика, наглая, готовая облаять хоть черта, хоть дьявола пресса, прагматично настроенные политики. Сейчас они достанут свою самую крупную лупу и расскажут, кем на самом деле был этот вульгарный пэтэушник.

Самой изматывающей и, по существу, кошмарной поездкой Гагарина была индийско-цейлонская, где он встречался с Неру и Индирой Ганди, заезжал в Болливуд и выступал на 40-градусной жаре по 18 раз в день; где его «высосали» (его слово) — и к тому же ничем это не компенсировали («даже слонов в Индии не видели», — жаловался он Каманину). Самой гротескной, судя даже только по советским свидетельствам, оказалась Западная Африка: Гана, Либерия; однако, к сожалению, круг доступных источников ограничен пропагандистской литературой, что не слишком интересно.