Дьявол в раю

Когда-то мне казалось, что самая высокая цель, которую можно перед собой поставить, - это быть человечным, но сейчас я вижу, что, поддайся я этой идее, она погубила бы меня. Сегодня я горд тем, что я вне человечества, не связан с людьми и правительствами, что у меня нет ничего общего с их верованиями или принципами. Я не хочу скрипеть вместе с человечеством. Я – часть Земли! Я говорю это, лежа на подушке, и чувствую, как у меня начинают расти рога. Я вижу всех своих полубезумных предков, танцующих вокруг моей постели, утешающих меня, подбадривающих или бичующих своими змеиными языками, издевающимися надо мной, смотрящих на меня плотоядно своими пустыми глазницами. Я – вне человечества! Я говорю это, и мой рот кривится в идиотской усмешке, но я буду это повторять, даже если с неба вдруг пойдет дождь из крокодилов. За моими словами – все эти издевательски оскалившиеся черепа; одни из них скалятся так уже много лет, другие застыли, словно их челюсти свело в судороге, третьи обезобразила гримаса, некое подобие улыбки, возникшей в предвкушении последствий происходящего. Яснее всего я вижу свой собственный череп, свой танцующий скелет, подгоняемый ветром; мой язык сгнил, и вместо него изо рта выползают змеи и торчат страницы рукописи, написанные в экстазе, а теперь измаранные испражнениями. И я – часть этой гнили, этих испражнений, этого безумия, этого экстаза, которые пронизывают огромные подземные склепы плоти. Вся эта непрошеная, ненужная пьяная блевотина будет протекать через мозги тех, кто появится в бездонном сосуде, заключающем в себе историю рода человеческого. Но среди народов земли живет особая раса, она вне человечества – это раса художников. Движимые неведомыми побуждениями, они берут безжизненную массу человечества и, согревая её своим жаром и волнением, претворяют сырое тесто в хлеб, а хлеб в вино, а вино в песнь – в захватывающую песнь, сотворённую ими из мёртвого компоста и инертного шлака. Я вижу, как эта особая раса громит Вселенную, переворачивает всё вверх тормашками, ступает по слезам и крови, и её руки простёрты в пустое пространство – к Богу, до которого нельзя дотянуться. И когда они рвут на себе волосы, стараясь понять и схватить то, чего нельзя ни понять, ни схватить, когда они рвут и терзают всё, что стоит у них на пути, лишь бы насытить чудовище, грызущее их кишки, я вижу, что такова его природа. И всё, что менее ужасно, всё, что не вызывает подобного потрясения, не отталкивает с такой силой, не выглядит столь безумным, не пьянит так и не заражает, - всё это не искусство. Это – подделка. Зато она человечна. Зато она примиряет жизнь и безжизненность.