Собрание сочинений в 14 томах. Том 8

Виктор Гюго безусловно классик на все времена. Читающие люди в большинстве своем знакомы с его романами, а вот повести малоизвестны современникам. И это большое упущение, т.к. Гюго прекрасен в жанре короткой прозы.
Писатель отражает в малом формате "Клода Ге" максимум своей идеи: четко, ясно, умно, очень социально-атмосферно без лишних слов и "воды"!
Прочитав повесть, ты понимаешь - мир не меняется (люди из века в век совершают одни и те же поступки), но всегда есть над чем работать следующим поколениям. Если уж не меняться, то хотя бы стремиться к корректировке.....

"Преступление и наказание" в кротких размерах небольшой рекламной брошюры. Причины и следствия совершённых преступлений. Что побуждает человека переступить столь низкий порог закона? Как государство подталкивает к необходимой крайности? Возможно ли оправдать за это? Призыв к возможностям влияния государства и издаваемым законам прямым авторским текстом. Законам которые работают против общества во благо элиты. Власть и авторитет. Любовь и правосудие. Всё под единой обложкой с изображением печального человека.

"Народ терпит голод, народ терпит холод. Нужда толкает его на преступления или порок, в зависимости от пола. Сжальтесь над народом, у которого каторга отнимает сыновей, а публичные дома - дочерей. Слишком велико у нас число каторжников, слишком велико число проституток.
Что доказывают эти две язвы?
Что в крови социального тела гнездится некая болезнь.
Вот вы все собрались на консилиум у постели больного: займитесь болезнью.
Вы ее плохо лечите, эту болезнь. Изучите ее получше. Законы, издаваемые вами, если только вы их издаете, - это лишь паллиативы и уловки. Одна половина ваших законов - рутина, другая - эксперимент." (с) Клод Гё

Сколько человек способен выдержать унижений и как долго он способен терпеть каждое из их испытаний? Сколько стоит дружба и преданность? Что такое человеческое единство и власть авторитета? Ответы на эти вопросы здесь... Под этой простой обложкой на которой изображён человек с печальным взглядом, полным смирения.

Никто никогда не будет думать о причинах, принимая во внимание только последствия совершённых поступков. Что в рамках правосудия, что в книгах, что в рамках повседневной протоптанной жизни. Проще всего осудить. Не задаваясь вопросом "Почему?". Что стало причиной поступков или определённых мыслей человека напротив? Нам не терпится поставить клеймо и не разбираясь в сути вещей раздавать ярлыки, размышляя шаблонно. Нам хочется сострадать, но через несколько мгновений дёргая за верёвку приводить в действие остриё гильотины. Потом снова жалеть человека и его судьбу. Жалеть, что он сломался под напором трудностей или испытывать отвращение просто потому что обвиняемого зовут Гё... Человек довольно странное существо. Но каждый раз начиная с себя... С поиска ответов на насущные вопросы, которые должны волновать каждого человека... Мы все становимся лучше...

"Читая хорошие книги!" (с)

Ай да Пушкин Гюго! Ай да сукин сын!

Поклонникам Гюго – не обижаться:
а) сама в ваших рядах;
б) последующая осанна искупит это, как некоторые фрагменты романа – впечатление от целого.

- Учитель! Вот в чем разница между нашими двумя утопиями. Вы хотите обязательной для всех казармы, я хочу школы. Вы мечтаете о человеке-солдате, я мечтаю о человеке-гражданине. Вы хотите грозного человека, а я – мыслящего. Вы основываете республику меча, я хотел бы основать…
Он помолчал.

• Я хотел бы основать республику духа.

А дело вот в чем. Если б Виктор вручил мне экземпляр своей книжки, то, продвигаясь по роману, я время от времени приходила б к нему делиться впечатлениями и говорила следующие: «Мсье, это не роман Гюго, это концентрат Гюго, что не есть хорошо. Поймите: пущее, нежели в прошлых романах, налегание на исторические факты, как то: даты, описания, имена (людей, вне всякого сомнения достойных упоминания, но все же) отпугнет уже и тех, которые раньше еще терпели. Ведь если составить список всего перечисленного Вами с необходимыми пояснениями, то выйдет, право, отдельный том. Кроме того, в иных местах я Вам просто не верю. Вы и раньше частенько лезли в патетику, не в обиду Вам будет сказано, но тут – слишком. «Солнечные лучи ореолом окружили его чело» - что это? довольно, быть может? Вояка старик вдруг смилостивился над одной женщиной, тогда как от руки его гибли сотни? Священник одновременно единственный оказывает помощь умирающему в госпитале, а после предает гильотине собственного воспитанника? Пф! Девушки найдут здесь выдающийся пример безоглядного материнства, но не сыщут и намека на романтическую историю; у Вас! после Эсмеральды и Козетты! Да и сразу понятно было, что Вы столкнете лбами учителя и ученика, двоюродных деда и внука… Вы растеряли свою и без того не внушительную способность интриговать, мсье Гюго…».

А потом… Потом я прочла б главу, где в тюремном застенке спорят о республике пожилой священник-отступник и верующий юноша-республиканец. Потом жадно прикончила б остаток книги. Потом пришла бы к убеленному сединами автору и… ну, он написал бы об этом что-то навроде: «молодая девушка преклонила колени у молчаливой фигуры старца».

Потому что после этой главы – вне сомнения программной – я дала себе волю, как Говэн – Лантенаку, обратить недостатки в достоинства. Даты? – Ты ведь любишь историю; так не лучше ль прочесть ее в искусной огранке признанного мастера, чем в скучных параграфе иль статье? Политика, кровь? – А ты как думала? Думала, тобой разученную «Марсельезу» просто так назвал один препод «какой-то людоедской песенкой»? Любовная линия? – Брось, ты обходишься и без нее. Странные герои? – Что ж, герои Гюго всегда такие: ясные и рельефные, будто самой природой вываянные, - не камушки ювелира; и пусть. Слишком ясно? чересчур патетично? – А может, иногда так и нужно? Чтоб сразу было понятно, где добро, а где зло; где тьма, а где свет. Такие книги – наставники, их нужно читать юношам. Тогда и решат, с кем они: с монархами и Лантенаком или республикой; если с республикой, то с какой: Симурдэна? Говэна? А в общем, это политические ярлыки – и только; выбор гораздо шире – меж долгом и совестью, меж обязательством и милосердием. Чуть было не воскликнула на выкрутас Говэна: «глупец»? Да ты ж сама такая – с точки зрения симурдэнов и лантенаков – гуманистичная размазня… А что до загадки души противоречивого священника (выродок он сам по себе иль выродок пера авторского?), то француз заключил нарочно будто: душа, «что была мраком».

А вообще, знаете, грустно все это. Скверно это обязательство всякого противостояния, когда, отринув всякое живое движение сердца, ты выполняешь функцию, и все; друг – милуй, враг – непременно казни: «Не миловать (девиз коммуны). Пощады не давать (девиз принцев)». Мое впечатление от романа процитировать можно тоже:

Потом, словно стряхнув с себя глубокую задумчивость, Лантенак приподнял руку, звонко прищелкнул пальцами и произнес: «Н-да!»

В заключение – главы, решившие судьбу романа для меня лично:
«бронза» - дилемма Говэна относительно судьбы Лантенака;
«серебро» - спор живых будто Робеспьера, Дантона и Марата;
«золото» - та самая, спор Говэна и Симурдэна.

Ох уж эти мне французы... (делаю громче «Un heros est mort» («Герой мертв») «Debout sur le zinc»).
И да: мы принимаем бой республику.

Для меня "Девяносто третий год - одна из любимейших книг Виктора Гюго. Несмотря на то, что в жанре она заявлена как исторический роман это верно лишь отчасти. Скорее "Девяносто третий год" не исторический, а историко-приключенческий роман. Так, пролог книги "Содрейский лес", где мы впервые знакомимся с маркизом Лантенаком явно выдержан в стиле типичного приключенческого романа. Дальше Гюго вступает на стезю исторического романиста, описывая в подробнейших деталях всю историю Великой буржуазной революции во Франции. Затем автор опять вкрапляет в ткань повествования приключенческий антураж, изредка перемежая его историческими отсылками в прошлое. В "Девяносто третьем годе" нет правых и виноватых. Благородство героев вызывает восхищение. Наиболее проникновенные части книги - это спасение Говэном маленькой девочки и самопожертвование им ради Лантенака. Один добрый поступок, совершенный на его глазах маркизом Лантенаком, скрыл от Говэна сотни поступков злодейских. Он был поражён тем, что сделал восьмидесятилетний старик. Как он бросился прямо в огонь, чтобы спасти трех крошек. Своим милосердием фанатик Лантенак фактически выкупил себе жизнь.
Несомненной удачей автора является также образ сержанта Радуба. И, в особенности его монолог в защиту Говэна

"Старик хорошо сделал, что спас детей, вы хорошо сделали, что спасли старика, и если посылать людей на гильотину за то, что они делают хорошие дела, -- так пусть все идет к чертовой матери, тут уж я ничего не понимаю!.. Значит, и дальше так пойдет? Да скажите же мне, что все это неправда! Вот я сейчас себя ущипну, может, мне это только сон привиделся? Может, я проснусь? Ничего не понимаю. Выходит, что старик должен был допустить, чтобы крошки сгорели заживо, выходит, что наш командир должен был позволить отрубить старику голову. Нет, уж лучше гильотинируйте меня. Мне оно будет приятнее. Вы только подумайте: ведь если б крошки погибли, батальон Красный Колпак был бы опозорен."

Очень проникновенны страницы Гюго, посвящённые осажденным в замке вандейцам, которые готовятся к штурму республиканских войн. Не может оставить равнодушным сцена их покаяния, где вандейцы исповедуются священнику в содеянных грехах и готовятся к скорой смерти. С какой любовью Гюго описывает эту горстку защитников замка, сколько боли вызывает у него их гибель. Не меньшее мужество выказывают у автора сержант Радуб и его солдаты. Все страницы романа пропитаны неприятием этой братоубийственной войны. Гюго не принимает ничью сторону. Для него все герои "Девяносто третьего года" - это соотечественники-французы и он не может осудить никого из них. Для него, да и для всего французского народа - это национальная трагедия.

Последний роман Виктора Гюго. Однако возникает впечатление, что для автора всё осталось по-прежнему, в тех же принципах романтизма, провозглашённых им в молодости.
Герои романа, прекрасные и противоречивые до одурения, их поступки – это всегда некий красивый жест на публике. Наверное, такое хорошо воспринимать лет в 15. С возрастом подобное видится, как преувеличение и часто совершенно неоправданное.
Но для подростков препятствием явились бы многочисленные перечислительные вставки, состоящие то из восставших вандейцев, то из членов Конвента (порой такой ряд может занимать страницу, а то и более). Иногда Гюго пускается в историко-архитектурные экскурсы. Веет самоповтором…
Все герои говорят примерно одним и тем же текстом, напоминающим монолог эпохи становления французского романтического театра; исключение сделано для исторических лиц (Дантон, Робеспьер, Марат), реально существовавших: материала, видимо, хватило. Здесь раскрываются все публицистические штампы Гюго, его весьма плоская философия истории. Я вспоминал, что этот же автор написал «Собор Парижской богоматери» и не верил…
Очень убоги в романе афоризмы Гюго, за редким исключением:

(С. 168)

Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы.
Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта?
И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

Никогда не читал рассказы Виктора Гюго – как оказалось, зря. Дело в том, что стиль написания рассказов и романов французского классика резко отличаются друг от друга. Если романы тяжеловесны, то рассказы – легки, как дуновение ветерка и читаются легко, на одном дыхании.

Рассказ «Клод Ге» -  это памфлет на суровую действительность французской юрисдикции. Виктор Гюго популярно объясняет провластным структурам, почему во Франции люди совершают кражи и убийства.
По сюжету рассказа, главный герой Клод Ге («ге» - в переводе с французского, нищий), совершив кражу, чтобы накормить жену и ребёнка, получает пять лет тюрьмы. О том, каким моральным и физическим унижениям подвергался этот человек в заключении, вы узнаете, когда прочитаете эту историю…
История довольно грустная, с печальным концом.
В лице главного героя Гюго совместил несовместимое: способность к здравому рассуждению и красноречию совершенно неграмотного человека.
Есть в рассказе и небольшая авторская неточность: Ге получил срок за кражу, а на суде утверждает, что за драку.
Рассказ мне понравился душевностью, переживанием автором здоровую жизнь французского общества, критикой укоренившихся порочных порядков. В нём писатель призывает французские власти сделать так, чтобы мораль и законы были максимально близки друг к другу.
Вывод, который можно сделать из рассказа: государственная машина борется не с причиной высокой преступности в стране, а с её следствием, занимаясь сизифовым трудом.
Рекомендую всем эту историю к прочтению/прослушиванию – проблемы, рассматриваемые в ней, актуальны по сей день.

Я думаю, что нет большого смысла писать на такие книги полноценные рецензии. Все и так отлично знают, кто такой Гюго, более-менее представляют его стиль и примерно в курсе, что происходило в Вандее в 1793-м. Так как рецензии я пишу в основном ради того, чтобы сориентировать подписчиков ("вот это пропустить нельзя, а вот на это не вздумайте тратить деньги"), то классические книги обычно оставляю без обзора — с ними и без меня все понятно.

В этот раз я тоже собирался ограничиться одной лишь оценкой, но "Девяносто третий" неожиданно погрузил в размышления, которыми захотелось поделиться. А где же еще это делать, как не на родном LiveLib'е? Например, где еще высказать кощунственную мысль о том, что стиль французского гения спустя полтораста лет выглядит катастрофически устаревшим?

Я вполне серьезно. Если бы текст в стиле "Девяносто третьего" вдруг написал какой-нибудь современный автор, то критики его бы просто распяли. Тут ведь местами настоящее пособие на тему "Как писать нельзя": вот многословность, вот повторы, вот непонятная мотивация героев, здесь неправдоподобный диалог, а здесь автор спойлерит развязку на первой трети романа. И это я еще не вспомнил про легендарную главу, где Гюго зачем-то шесть страниц тупо перечисляет членов Конвента, а также про мегаспорное решение оттянуть кульминацию целой главой с описанием замка Ла-Тург (излишне уточнять, что ни члены Конвента, ни устройство замка дальше читателю не понадобятся — во всяком случае, в таких подробностях).

Конечно, я и близко не собираюсь разводить тут критику и срывание покровов. Во-первых, кто я такой, чтобы критиковать Гюго, во-вторых, нужно понимать, что в XIX веке писали именно так и тогда это шло на ура. Просто подчеркиваю, что с точки зрения современного читателя многое в этом романе смотрится действительно странно, поэтому я могу понять людей, которые лепят ему "двойки".

Однако сам я так не сделал, и вот почему.

Как по мне, книги делятся на две большие категории — те, которыми тебе пытаются что-то объяснить (нон-фикшн) и те, которыми тебя пытаются вывести на эмоцию ("художка"). "Девяносто третий", очевидно, относится ко второй категории и со своей задачей, несмотря на все указанные выше недостатки, вполне себе справляется — даже спустя полтора века. Скажу честно: пресловутый катарсис я испытал, за сюжетом следил не отрываясь, авторской философией истории вполне проникся. При этом современные звезды (те же Франзен, Уоллес, Тартт), у которых с техникой очевидно лучше, на меня такого влияния и близко не оказывают. Даже не знаю, с чем это связано, возможно, с масштабом героев: все-таки следить за борьбой личностей уровня Лантенака, Симурдена и Говэна куда интереснее, чем за очередной жертвой школьного буллинга или, упаси боже, трагедией в духе "этот подлец ее бросил!" (кстати, интересный факт: в "Девяносто третьем" нет вообще ни одной романтической линии).

Техника важна, но без нее обойтись можно, а вот если автору нечего сказать, то никакая техника не спасет. И гениальность Гюго в том и состоит, что он может достучаться до читателя, даже используя откровенно архаичные средства. Поэтому никаких "двоек".

4/5

Скука, скука, скука! Или я такая невежда пьяная, или просто понять не могу от собственной глупости, чего это чтение не идёт и не идёт? Поначалу много пустых описаний, а потом бац, в кустах девушка с детишками. Так, интересно! А потом какой-то корабль, какие-то описания, а потом кое-кто понятно, что в корабле какой-то старик, который всегда ходит с прямой осанкой. И тут один из канониров плохо пушку закрепил, о-хо-хо! Тут то мы и видим сущность этого старика: он наградил канонира за то, что тот смоо исправить свои ошибки; а потом и убил, ибо не надо про болты забывать!

Поразительно, но как только хочешь бросить книгу, сразу же появляется интересный момент: то какой-то нищий, который решает дать крышу над головой этому старику; то Симурден, бывший священник, который высосал гной из отверженного и пафосно ответил:

То Говэн, прекрасный юноша, у которого совсем иные и более близкие мне по духу взгляды на этот мир, желание изменить страну, внести равенство и уважение друг к другу, почтение, образование, культуру. Но, увы, никто этого не оценил, даже безумно любящий его учитель. О! Самый сок этой книги - это любовь учителя к своему ученику. Как она прекрасно показана, и, следует отметить, весьма трагично, но оттого и очень легко запоминается.

Книга полна войны, политики, смерти и райского блаженства для тех, кто обожает выписывать цитаты; в этой книге их полно, уж поверьте.