Цитаты из книги Флаш

Хотя по своей стеснительности она обычно слова из себя не могла выдавить, когда ее с кем-нибудь знакомили врасплох, ужасно застенчивая, она глубоко восхищалась другими людьми. Было бы дивно вдруг оказаться кем то из них, но, обреченная оставаться собою, она могла только молча, вот так, из сада, издали восторгаться обществом тех, к кому ей не было доступа.

Записать все его слова – и получилось бы несусветное что-то – не только мало смысла было в каждом частном замечании, но и сильно хромала логика. Ей богу, если взять карандаш, да и записать его речь дословно – а за один вечер он наговаривал на целый роман, – всякий, осилив все это, без сомнения пришел бы к выводу, что бедняга положительно спятил.

...все время в нем бродило застарелое чувство превосходства над теми, кто его окружает, чувство неиспользованных возможностей, которое, по возвращении домой, выливалось в недовольство жизнью и самим собой, в пустоту, скуку и раздражительность.

Их глаза встретились: скорее – столкнулись, ибо каждый почувствовал, что кто-то там, в глубине, во мраке вечного уединения, тот, кто всегда невидим позади бойкого и болтливого, броского и вертлявого своего двойника, вдруг поднялся во весь рост, сбросил капюшон и шагнул навстречу.

Он сразу весь как-то загорелся. В этом был его дар, его беда, его судьба.

...«Когда я просыпаюсь и слышу гром среди ночи, я всегда думаю: кого-то убило».

Мисс Аннинг почувствовала, что случайно задела настоящего мистера Сэрля, того, на котором выстроен второй, притворный.

Разговор начался, когда они еще молчали...

– Он смотрел на звезды, – продолжала она, – и спрашивал себя – мой прадед, этот мальчик, спрашивал себя: «Что это? Зачем они? И кто я?» – так бывает, когда сидишь один и не с кем поговорить, а над головой звездное небо.

Всему, что он знал, он научился из книг.

Это и порождает революции: лень, и страх, и любовь к трогательным сценам.

как можно говорить вслух о человеческих чувствах; это кощунство, никому не дано право рассказывать какие-то истории в доказательство своей любви к ближним.

Не следовало бы оставлять висящие на стенах зеркала, как не следует оставлять без присмотра открытую чековую книжку или письмо с признанием в гнусном злодействе.

Его требования повысились, и вкус стал более изощрен, а следовательно, участились разочарования...

Он начал проводить все больше времени там, где попадается битый фарфор, – на пустырях, что тянутся вдоль железных дорог, у снесенных домов и на пустопорожних землях у лондонских окраин. Но мало кто бросает фарфор с большой высоты. Для этого требуется редкое совпадение обстоятельств: очень высокий дом и женщина достаточно пылкого и необузданного нрава, чтобы запустить фарфоровой вазой или сахарницей прямо в окно, не думая о прохожих.

...в тайну свою они никого не посвящали – иначе какой интерес? Этот мир существовал только для них двоих.

Мальчуганы в итонских пиджачках швыряли рис, фокстерьер трусил через дорогу, а Эрнест Торберн вел невесту к машине сквозь группку зевак, без которых не обходится ни одно событие в Лондоне: они никогда не упускают случая насладиться зрелищем чужого счастья, равно как и несчастья.