Цитаты из книги Arc de Triomphe

Что-то маленькое, трепетное, белое мелькнуло у него перед глазами: бабочка. Должно быть, она впорхнула в открытые двери, прилетела откуда-нибудь с нагретых солнцем клумб Тюильрийского парка, где спала, вдыхая аромат роз. Возможно, ее вспугнула какая-нибудь влюбленная парочка; огни города - множество неведомых, пугающих солнц - ослепили ее, и она попыталась укрыться в спасительном сумраке, за широкими входными дверями... И вот теперь с бесстрашием отчаяния она кружит по огромному залу, где ее ждет смерть... Бабочка быстро устанет и уснет а карнизе, на подоконнике или на плече у богини, сияющей в вышине... Утром она полетит на поиски цветов, золотистой пльцы, жизни. Не найдя ничего и вконец обессилев, она снова уснет, присев на тысячалетний мрамор, и проспит до тех пор, пока не ослабеют ее нежные и цепкие лапки. Тогда она упадет - тонкий листок преждевременно наступившей осени.

«Я не могу... мои руки... никогда уже не смогут обнять тебя... Она пыталась поднять руки и не смогла. - Ты в моих объятиях, - сказал он. - И я в твоих. На мгновение Жоан перестала дышать. Ее глаза словно совсем затенились. Она их открыла. Огромные зрачки. Равик не знал, видит ли она его. - Ti amo , - произнесла она. Жоан сказала это на языке своего детства. Она слишком устала, чтобы говорить на другом. Равик взял ее безжизненные руки в свои. Что-то в нем оборвалось. - Ты вернула мне жизнь, Жоан, - сказал он, глядя в ее неподвижные глаза. - Ты вернула мне жизнь. Я был мертв, как камень. Ты пришла - и я снова ожил. - Mi ami? Так спрашивает изнемогающий от усталости ребенок, когда его укладывают спать. - Жоан, - сказал Равик. - Любовь - не то слово. Оно слишком мало говорит. Оно - лишь капля в реке, листок на дереве. Все это гораздо больше... - Sono stata... sempre conte ... Равик держал ее руки, уже не чувствовавшие его рук. - Ты всегда была со мной, - сказал он, не заметив, что вдруг заговорил по-немецки. - Ты всегда была со мной, любил ли я тебя, ненавидел или казался безразличным... Ты всегда была со мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить. Обычно они объяснялись на взятом взаймы языке. Теперь впервые, сами того не сознавая, они говорили каждый на своем. Словно пала преграда, и они понимали друг друга лучше, чем когда бы то ни было...»