Под сетью

События текут мимо нас, как вот эти толпы, лицо каждого видишь только минуту, самое важное важно не всегда, а только сейчас. Работа и любовь, погоня за богатством и славой, поиски истины и сама истина — все состоит из мгновений, которые проходят и обращаются в ничто.

Есть ситуации, которые нельзя распутать, - сказал Хьюго. - Можно только уйти. Ваша беда в том, Джейк, что вы всё хотите понять и осмыслить. Это невыполнимо. Нужно просто идти напролом. В этом и есть истина.

Когда я говорю с вами, даже сейчас, я всё время говорю не в точности то, что я думаю, а то, что может вас заинтересовать и вызвать отклик. Даже между нами это так, а уж там, где для обмана есть более сильные побуждения, - и подавно. К этому так привыкаешь, что уже перестаёшь замечать. Да что там, язык вообще машина для изготовления фальши.

...расспросы Хьюго почти всегда проливали новый свет на те предметы, которых он касался. Для Хьюго всё было удивительно, чудесно, замысловато и таинственно. Во время наших разговоров я точно заново увидел весь мир.

Что может быть мучительнее встречи после долгой разлуки, когда все слова падают на землю, как мёртвые, а дух, который должен бы их оживлять, парит в воздухе, лишённый плоти?

Она во всём готова была усмотреть тяжёлую драму. Жизнь принимала остро и трудно. Я же считаю, что принимать так жизнь неумно, точно дразнить опасного зверя, который в конечном счёте всё равно переломает тебе кости.

Если женщина наносит вам обиду, то обычно вы же и вызываете её ярость. Я по себе знаю, как выводит из себя человек, которого бываешь вынужден обидеть.

Но деньги не покидают человека, который много ради них перенес. И он смирился. Теперь он живет с ними, как с состарившейся женой.

Главный почтамт стоял огромный, мрачный, как пещера, казенный, трезвый, полутемный.

Матадор на арене не может сказать, почему ему хочется заколоть быка.

— Загребать деньги — все равно что укрощать льва, — сказал Сэмми - Нельзя показывать вид, что боишься.

Мир кино был мне совершенно незнаком, но я представлял его себе как рассадник нескончаемых интриг.

— Анна, ты не шутила насчет своего пения?
— Нет, — сказала она. — Это безнравственно. — И опять у меня появилось странное чувство, что я вижу человека в плену у какой-то теории.

Мы долго лежали молча. Вселенная отдыхала, как большая птица.

— А театр? — спросил я. — При чем тогда театр?— Это чистое искусство. Очень простое и очень чистое.

Кто-то спросил: «А откуда вы знаете, какое ваше „я“ настоящее?»

— Другая идея, что ты дурак, — сказал Дэйв. — Обществу следует взять тебя за шиворот, встряхнуть хорошенько и заставить выполнять какую-нибудь полезную работу. Тогда вечерами ты мог бы написать толковую книгу.

Многие из них приходят к Дэйву теософами, а уходят от него рационалистами или брэдлеанцами.

Некоторые части Лондона органичны, другие случайны.

Мы часами сидим с ним вдвоем, иногда в полном молчании. Я, скажем, думаю о боге, о свободе, о бессмертии. О чем может думать Финн, понятия не имею.