Племенной скот

Андрей задался вопросом: не предатель ли он по отношению к жене? Ему казалось само собой разумеющимся, что мужчина и женщина могут развестись. Он полагал, что поступит честно, если все расскажет Ларисе, прежде чем привезти в город Алену… Однако ребенок добавил в его рассуждения новых красок. Здесь, на темном дворе, возле поленницы дров, слушая звуки сонной деревни, Андрей понял, что не знает, чей это должен быть ребенок.

Он вспомнил растерянную и несчастную Ларису после выкидыша, и его охватила острая жалость. Показалось нечестным отнять у нее не только себя, но и надежду на ребенка: на такого, какого она хотела. Появилась в голове странная мысль: жить с Аленой, а ребенка отдать Ларисе, но было в этой мысли что-то странное и даже отвратительное – а что именно, он сформулировать не мог.

И Андрей в отчаянии подумал, что единственное, что остается ему, – вернуть все назад, вернуться к жене, оставить Алену и, дождавшись положенного срока, забрать у нее ребенка так, чтобы она не знала, кто и почему его забрал.

– Лариса хочет ребенка, – начал он. А потом, постепенно, взял и рассказал все, совершенно все, вплоть до своего желания забрать Алену в Москву. Министр слушал, улыбаясь и подбадривая, а потом сложил под подбородком ухоженные руки, и Андрей неприятно удивился красному оттенку их кожи.

– Подумай, – напевно начал министр, – ну что она тебе даст? Секс с ней скоро надоест. Трогательные истории навязнут в зубах – месяца через три ты будешь знать их наизусть. И что останется? Сожаление и ощущение сродни тому, которое бывает во рту по утрам. Не обижай Ларису – мой тебе совет. Дай ей то, чего она хочет, и сам увидишь: она затмит твою деревенскую дурочку. Женщина должна быть счастлива, тогда она божественна. Алена счастлива, Лариса – нет. Когда изменится положение вещей, ты увидишь, как изменится и твое отношение к ним. Если же ты бросишь жену, то и та, другая, вскоре станет несчастна: в чужом мире, который покажется ей страшным, без родных, без друзей, без вещей, к которым она привыкла. И даже без тебя, потому что ты живешь здесь, в здании правительства, и дома бываешь лишь поздно ночью. Лариса хотя бы умеет ходить по магазинам. Алена не сможет и того. Придется тебе тогда достать прялку и ткацкий станок, чтобы придать хоть какой-то смысл ее существованию… Страсть – она проходит, как бы ни была сильна в начале. И если женщина после угасания чувств не сможет стать тебе другом, жизнь твоя превратится в ад! Эта дикарка сможет стать твоим другом? Поддерживать тебя, выслушивать, понимать?

Андрею казалось, что он слушает министра из вежливости: он поддакивал, кивал, медленно ел бульон и думал скорее о вкусе блюда, чем о смысле слов…

Дед Сергей посмотрел на Василису и Ивана. Они спали, обнявшись. На губах Василисы играла сонная полуулыбка. Она казалась счастливой. Дед Сергей грустно усмехнулся в усы. Он ясно видел все, что будет, знал, что впереди и голод, и мор, и народные бунты, и безысходность, и отчаяние. Он знал, что настанет момент, когда ей захочется домой, в несуществующую уже Москву, захочется поверить в портрет выдуманной матери, выпить с братьями коньяку, сходить с подругой в кафе. Избавиться от усталости, убившей любовь.

Алена вздохнула и перевернулась на другой бок. Варфоломей забеспокоился и положил на нее свою огромную руку, подтянул к себе, прижал. Дед Сергей нахмурился. Он знал и видел, что Варфоломей не простит, что был у нее не первым. Что к маленькой, беленькой, ясной, как солнышко, девчушке он никогда не будет относиться, как к своей, чем дальше, тем больше узнавая в ней черты чужого, один раз мельком в темноте виденного мужчины. Он видел, что будут тяжелые роды, болезни, страх за детей и особенно за первое, долгожданное, выстраданное солнышко… Видел ревность и рукоприкладство. Слезы, воспоминания о том, что было, и мечты о том, что могло бы быть. Жаркий шепот – самой себе, в подушку: «Зато все теперь честно. Все честно…» – и мысль о том, что, конечно, честно, но от этого не легче.

Дед Сергей видел длинную череду рождений и трудных жизней, полных отчаяния. И знал, что отчаяния могло бы быть чуть меньше, если бы все они знали то, что знал он.