Машенька

Он был из породы людей, которые умеют добиваться, достигать, настигать, но совершенно не способны ни к отречению, ни к бегству, – что в конце концов одно и то же. Так мешались в нем чувство чести и чувство жалости, отуманивая волю этого человека...

Клара, полногрудая, вся в черном шелку, очень уютная барышня...

... знавшаго только одно русское слово "ничего", которое почему-то мерещилось ему символомъ славянскаго фатализма.

Там было тепло, пахло хорошими духами, на стене была копия с картины Беклина «Остров мертвых»

- Вы не математик, Антон Сергеевич, - суетливо продолжал Алферов. - А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, то ты мать-и-мачеха...
Горноцветов и Колин залились тонким смехом. Госпожа Дорн вздрогнула, испуганно посмотрела на обоих.

• Одним словом: цифра и цветов, - холодно сказал Ганин.

Воспоминанье так занимало его, что он не чувствовал времени. Тень его жила в пансионе госпожи Дорн, - он же сам был в России, переживал воспоминанье свое как действительность. Временем для его был ход его воспоминанья, которое развертывалось потепенно.

В его теле постоянно играл огонь - желанье пермахнуть через забор, расшатать столб, словом - ахнуть, как говорили мы в юности.

В понедельник утром он долго просидел нагишом, сцепив между колен протянутые, холодноватые руки, ошеломленный мыслью, что и сегодня придется надеть рубашку, носки, штаны.

Сброшу с себя я оковы любви
И постараюсь забыться,
Налейте полнее бокалы вина,
Дайте вином мне упиться.

Да, нельзя забыть того, что мы любили друг друга, так много и светло. Вы пишете, что за миг отдали бы грядущую жизнь, — но лучше встретиться и проверить себя.

Целые дни после получения письма он полон был дрожащего счастья. Ему непонятно было, как он мог расстаться с Машенькой. Он только помнил их первую осень, — все остальное казалось таким неважным, бледным, — эти мученья, размолвки. Его тяготила томная темнота, условный лоск ночного моря, бархатная тишь узких кипарисовых аллей, блеск луны на лопастях магнолий.

Одна Клара осталась дома: у нее болела голова, ныли тонкие кости полных ног; это вышло некстати, — ведь нынче был ее праздник. «Мне сегодня двадцать шесть лет, — думала она, — и завтра уезжает Ганин. Он нехороший человек, обманывает женщин, способен на преступление… Он может спокойно глядеть мне в глаза, хотя знает, что я видела, как он собирался украсть деньги. И все ж он весь — чудесный, я буквально целый день думаю о нем. И никакой нет надежды…»

Эта музыка смолкла в тот миг, когда ночью, на тряском полу темного таксомотора, Людмила ему отдалась, и сразу все стало очень скучным, — женщина, поправлявшая шляпу, что съехала ей на затылок, огни, мелькавшие мимо окон, спина шофера, горой черневшая за передним стеклом.
Теперь приходилось расплачиваться за эту ночь трудным обманом, продолжать эту ночь без конца и бессильно, безвольно предаваться ее ползучей тени, которая теперь насытила все углы комнаты, превратила мебель в облака.

Ганин, за один недолгий час, полюбил ее острее прежнего и разлюбил ее как будто навсегда.

сидя на камне и слушая журчание воды, Мартын насладился сполна чувством путевой беспечности, — он, потерянный странник, был один в чудном мире, совершенно к нему равнодушном, — играли в воздухе бабочки, юркали ящерицы по камням, и блестели листья, как блестят они и в русском лесу, и в лесу африканском.

Порою она думала о том, что Россия вдруг стряхнет дурной сон, полосатый шлагбаум поднимется, и все вернутся, займут прежние свои места, — и Боже мой, как подросли деревья, как уменьшился дом, какая грусть и счастье, как пахнет земля…

Что вы делали летом?» — спросил Мартын, стараясь побороть что-то глухое, сумасшедшее, совершенно невозможное, от которого даже знобило