Старая столица. Рассказы

Рассказ Кавабаты похож на падение лепестка сакуры в лунную ночь. Срывается лепесток, словно сам по себе, с грацией самоубийцы. Ветра нет, и птица не взлетала с ветки.. Просто ветке что-то приснилось.. быть может - то, как днём вспорхнула с ветки птица, или как рука смуглой красавицы, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, протянулась к ветке, погладить лепестки, но в последний миг — рука остановилась в воздухе, словно бы тоже что-то вспомнив, печальное, о любимом.

Странно на меня действуют книги Японцев. Быть может потому, что я в прошлой жизни был японцем и любил одну удивительную японочку, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки на вечерней заре.. У Пруста, есть печенье, Мадлен — французская машина времени, при помощи которого он и читатель, вспоминают что-то нежное из детства. А я всё чаще замечаю, что книга японского автора на моей груди, когда я лежу — похожа на дефибриллятор (русская машина времени? Боже.. Никто не хочет прокатиться?) Если жить некуда, да и нечем, да и не вспоминается особо уже ничего, то книга на груди может пропустить через тебя грозовой разряд чужой жизни, и ты вспомнишь бог знает что, что давно уже забыл, и на миг ты почувствуешь себя живым и не таким одиноким.

Читая рассказ Кавабаты, я вспомнил, как в 8 лет, мой папа чудом поймал на балконе нашего синего попугайчика — Барсика (немного странное имя для попугая). Попугайчик уже вылетел в окно балконное, уже был на свободе и радовался на солнечном пляже воздуха, как беглый заключённый на пляжах Акапулько, но папа в последний миг, опасно, до дрожи и лёгкого вскрика мамы, сильно перегнулся через лоджию балкона и схватил крылатого беглеца до предела вытянутом туловищем, как бы расцветшую в последний миг  — рукой, тоже, предельно вытянутой (7 этаж). Через год папа умер. И мне тогда казалось, что папа поймал свою душу и на год отстрочил свою смерть.

Хорошее название рассказа: Птицы и звери. Почти об отношениях женщин и мужчин, в двух словах. Это экзистенциальная трагедия жизни: мы живём либо в клетке, либо мы те — кто содержит клетку. И что более кошмарное — неизвестно. Что сердце — как не птица за клеткою рёбер? Что разум, мораль, тело человека, брак, жизнь, в конце концов, как не клетка, о которую бьётся сердце, словно раненая птица, которую ещё заставляют улыбаться и петь?

Не помню, как называется одна чудесная новозеландская птичка, которая по природе своей не переносит неволи, и оказавшись в клетке, разбивает до крови, головку и грудь, о прутья, и умирает и её бессмертная и крылатая душа тут же оказывается на свободе. Быть может бог что-то перепутал, и эта птичка — Человек, а люди — это двуногие ощипанные птицы, которые не умеют летать? Эдакие упитанные (нравственно) ангелы-пингвины?

Ночь. Я лежу в постели с чёрным томиком Кавабаты, на боку, а передо мной, возле груди, разбросаны переписанные с телефона, письма смуглого ангела: мне так легче переносить боль разлуки с самой прекрасной женщиной на земле: я сплю с ей письмами в постели. Она спит в Москве, со своим любимым.. а я — с её милыми письмами, нежно смятыми утром, как простыня после ночи любви: если письма перевести на транскрипцию слова, то я сплю с дыханием возлюбленным: я бесконечно верен дыханию возлюбленной.. Когда в рассказе я прочитал о том, как собака ощенилась мёртвыми щенятами и стала их поедать, я — ахнул, и тихо прошептал, закрыв томик Кавабаты: я — сука. Трансцендентальная, разумеется. Потому что письма, разбросанные возле моей груди (лежу на боку), похожи на щеночков, которыми я разродился в ночи.

Некоторые из них.. мертворождённые. И я их поедаю, как и собака у Кавабаты. Я — сука. Быть может даже не такая уж и трансцедентальная. Бывает, напишу письмо смуглому ангелу.. чудесное и нежное письмо, такие письма редко пишут женщинам, и.. не могу его отправить ей (не потому что «гордый», а потому что уже ничего нельзя изменить и не хочется бередить раны ангелу), и сжигаю его, а пепел развожу с вином и выпиваю, иногда, сразу же я сжигаю и письмо трёхлетней давности, смуглого ангела, и тогда по моим венам, вдогонку, словно две ласточки в утренних, голубеющих облаках, несутся два письма, едва касаясь друг друга и становясь одним целым, почти как в сексе. Если честно, так я иногда справляюсь с порывами суицида: когда по моим венам текут нежные строчки смуглого ангела и её поцелуи, улыбки, её милое дыхание, как я могу убить себя? Это всё равно что выстрелить в любимую… когда она спит и ты ей снишься.

Боже мой, любимая, знала бы ты, сколько я писем твоих съел, в тоске по тебе, запивая вином, словно самое нежное причастие в мире: лишь твоё Слово, и вино. Вот мой бог… У нормальных людей, у вменяемых романтиков, в животе — водятся бабочки, а у меня — письма твои, в нецензурном количестве. Рассказать психиатру — он закроет лицо руками и тихо заплачет: я борюсь с суицидом тем… что ем твои письма нежные, и свои.. неотправленные тебе, они умирают во мне и их словно бы читают ангелы и твои сны.

Скажем прямо (это могла быть любимая присказка пьяного Эвклида, возвращающегося с любимой, с вечеринки). Герой рассказа — неприятный человек. Но прелесть рассказа в том, что и через сумерки жизни этого человека, словно бы пробивается вечный звёздный свет. Есть в герое что-то чеховское, эдакий Человек в футляре и чуть-чуть — гоголевский Плюшкин, только заросший травою жизни, и почти потерявший человеческий лик: он уже почти часть природы. И не человек уже, и не природа — ещё: жутковатый и милый гном.

Он когда-то любил одну девушку, лет десять назад. Куртизанку. И даже хотел с ней вместе покончить с жизнью. Не получилось. Испугался. Сам себя или жизни или смерти.. не важно. Важно то, что с тех пор он словно зарыл своё сердце в природу, метафизически умер. Есть люди, которые боятся быть людьми и они как бы метафизически умаляются и умирают и живут жизнью мышонка, бурундучка, шелестом осенней листвы где–то в поле.

Вот и он — не совсем человек. Но он словно бы боится всецело жить и в образе «мышонка» и в образе птицы. Это некий лимб: ты и ни там и ни тут. Иногда и в любви так бывает. С одной стороны, это довольно милый эльф, точнее — гном, добрый, ибо он любит животных и собирает их у себя: птичек и зверей. С другой стороны, словно алкоголик, он так заполняет пустоту в себе, и животные — лишь живой материал, которыми он по живому штопает свою пустоту.

И не удивительно, что многие животные и птицы у него умирают. Вроде бы и добрый, и только начнёшь им умиляться.. как вдруг, такое выкинет: по его недосмотру умрёт мохнатая душа, и тебе хочется его прибить. Но разве в любви не так? Все мы добрые в любви.. только любим мучить в себе чувства и губить их, порой со слезами смотря, как они умирают в нас.. и мы просто к ним не подходим и не спасаем их. Г. — Гуманисты.

У рассказа изумительная композиция, самой жизни. Наш герой едет в такси на представление той самой танцовщицы, в которую он был влюблён 10 лет назад. Вместе с ним едет большая клетка с птицами (больше, чем старые клетки для заключённых). Важное дополнение, ибо эта клетка — его жизнь. По дороге встречают похоронную процессию. По сути — это умер не какой то монах в монастыре, а умерла жизнь нашего героя, причём — уже давно.

И важный момент, неброский: на лобовом стекле машины, номер такси: 23. Как догадывается чуточку выпивший, и потому — чуткий читатель, это должно быть возраст той самой девушки, танцовщицы, к которой он едет сейчас, но возраст — 10 лет назад. Словно он едет, как неприкаянный дух, в Том времени, когда он мог быть жив, когда он был — жив, а не оброс животными и птицами, как тело обрастает травой в земле.

И вот в этой машине «времени», под названием  — воспоминание о любви, наш герой вспоминает свою жизнь. Вспоминает о том, что дома у него остались в клетке два мёртвых королька, и он их почему-то не выкинул, а нужно бы. Или они символизируют чувства его, память о Ней, и потому ему сложно избавиться от трупиков? Всё равно что признаться: значит, я умер.. и я — умер. История корольков, пронзительна до слёз (особенно если вы чуточку выпили вина). Иногда мне жалко, что нет бессмертия души, лишь с эстетической точки зрения: было бы славно на миг разбудить от смерти Тургенева и дать ему прочитать о том, как чудесно Кавабата написал о птицах. Тургеневу бы понравилось, он бы потянулся крыльями, после векового сна небытия, и спросил бы: А Достоевский ещё спит? А Толстой? Эх.. сони. И я бы показал ему фотографию смуглого московского ангела.

- Саша… это же — ангел! Невероятная красота. Если бы Пушкин её увидел, он был бы жив, ибо не стал бы стреляться из-за какой-то там Наташи, и вся история русской литературы и судьба России изменились бы, не было бы революции.. Носик московского ангела, изменил бы лик мира. В нём не было бы войн. Саша… - Что, Иван Сергеевич? - Если бы ты меня вызвал из небытия, не для того, что бы я прочитал этот чудесный рассказ Кавабаты, а просто чтобы показать фото московского ангела в зелёной футболочке, я был бы уже — безмерно счастлив. А тут ещё и рассказ Кавабаты! Так хочется жить..

- А мне не очень, Иван Сергеевич. Махнёмся? Вы будете страдать по смуглому ангелу, а я буду в вечереющем небытие, ловить рыбку с Достоевским и рассказывать ему о самом прекрасном носике в Москве и в префектуре Исикава. - Ладно, Саша, мне пора. Привет от Петрарки. Смуглому носику привет. То есть, смуглому ангелу. Скажи ему, что на небесах, только и разговору, что о московском чудесном носике. - А разве не о море? Я слышал, что на небесах только и говорят, что о красоте моря, как огненное солнце медленно погружается в спокойную синеву моря.. - Кто тебе сказал такую чепуху? На небесах все только и говорят, что о носике московской красавицы на 23-м этаже.

Герой рассказа, купил себе двух корольков. Мальчика и девочку. Кстати, я обожаю корольков, и ещё — синичек-лазоревок. Они прелестны тем, что летают всегда — парами, как воздушные стихи, как две рифмы воздуха. Цветы воздуха. Мне часто так жаль.. идёшь по улице, голову поднимешь, и такой рай нежно мерцает в листве! Листва поёт. Лазоревки, корольки.. А люди идут, уставятся в телефоны и даже не слышат рая и красоты божьего мира не видят. Это такой пронзительный символ апокалипсиса. Рай — рядом, просто подними голову. Нет, человек замкнут в себе и убогой человечности, идёт мимо рая, снова и снова, из века в век. Всё как в любви..

Так вот, так вышло, что однажды, клетка осталась открытой и один королёк улетел. Но не далеко: на ветке пел у окошка. Для меня это самый интересный японский детектив: а кто улетел? Самочка, или… кобель, прости господи? Разумеется самец. Ну хоть недалеко. Наш герой хотел его приманить, и поймать в ловушку.. но кобель улетел, то есть, королёк. И самочка осталась одна. Что делать? Наш герой не смог достать одного самца, и достал пару. Мальчика и девочку. По идее, нужно бы выдержать их в разных клетках, познакомить.. а он сразу — в одну клетку. И вышла типичная прививка человеческого ада: любовный треугольник: в одной клетке — две девочки и мальчик.

Что началось в клетке! Оргия.. О, не думайте, ничего такого (вы же ничего такого не подумали?). Просто три сердца забились в жуткой аритмии в теле одной клетки, просто перья падали тихо, как снег в безветренную лунную ночь на острове Исикава, как лепестки сакуры, задумчиво падали бы в небо, если бы сакура одиноко росла на луне. - Саша, не было этого в рассказе.. - Ну и что, зато красиво. - Это точно.. Даш ещё посмотреть на фотографию смуглого ангела в зелёной футболочке? - Держите, Иван Сергеевич. Дарю. У меня ещё есть.. Только не показывайте Петрарке. И Пушкину. Ну, и Полине Виардо, разумеется. Бельмондо можете показать.. И Джин Сиберг.

Наш герой умилялся, как на вторую ночь, птички сдружились и уснули вместе: самочки, с двух сторон, прильнули к кобелю.. то есть, к самцу, разумеется, и уснули. А на утро… меня и героя рассказа, ждал очередной дивный японский детектив: две птички сидели на жёрдочке и в ус не дули (никому), а одна птичка — лежала в позе Ленина, на полу клетки. Загадка чрезвычайной важности (особенно, если вы выпили бокальчик вина): кто умер? Кобель.. то есть, самец, или самочка? Но какая? Та, что была в паре, молоденькая, или та, что была «вдовой» и к которой подселили новую пару? Наш герой черпал божественную благодать в этом мире птиц и зверей. И.. почти ненавидел мир людей. Он и служанку себе хотел с таким характером, и наверно.. жену. Жену-птичку.

Вы наверно наблюдали такое в жизни: люди с изувеченным сердцем, или судьбой, словно бы наделяются даром видеть многие стороны жизни, в ином спектре, почти в ультрафиолете, как некоторые животные: видеть глубже и дальше — нормальных и счастливых людей. Вот так и я порой вижу искусство. Правда.. ещё с детства, но это отдельная тема.

Просто уверен, что не так уж много читателей подметит, как милая совка, с которой у нашего героя такие странные отношения (он даёт ей мяско, совка — бочком партизанит к нему, но не решается взять, пока на неё смотрят. гг даже дуэлировал с ней и не спал всю ночь: смотрел на неё. А строптивая, гордая и.. голодная совка, не ела, мучилась и не ела. Ах.. чем не любовная ссора?), так вот, эта милая совка, мило караулила сон гг, и пела свою песенку: ти-ти-ти-ти, своим тоненьким голоском. Разумеется, человек с разбитым сердцем сразу «рентгеном» снимет главное: птичка, словно в лимбе любовном, пытается выговорить имя той самой возлюбленной гг, из прошлого: Тикоко.

Это же.. нежный ад: жить дома с птицей.. которая пытается выговорить имя твоей возлюбленной, с которой ты расстался. Мне даже не важно, имел ли именно это, Кавабата. Это ложится в строку мышления текста, ибо настоящий текст, иногда мыслит дальше автора, сам по себе.. как наши сны и сердце —  в любви. Правда, мой смуглый ангел? Ты пытаешься меня забыть.. а я снюсь тебе, то енотом-непоседой, то апрельским дождём, целующим твои смуглые плечи: ах, это похоже на рай: ты идёшь по московскому парку со своим возлюбленным, он целует тебя в правое плечо… а я — дождик вечерний, целую тебя и в левое плечо и твоё милое бедро и его руку на твоё бедре и ножки твои и носик твой и шею, шею особенно нежно целую и за ушком целую, как ты любишь… твоя белая футболочка намокла, как живое письмо, на котором я губами пишу тебе признание в любви, и твои сосочки слегка набухли и заострились, и ареолы вокруг них, проступили лиловыми нимбами.. почти как цветы гелиотропы, как бы развернувшиеся на взошедший свет воспоминания обо мне.

Мои соски далеко не святые, любимая, у мужчин соски вообще, предельно глупые создания, почти как Йеху в романе Свифта, и до жути однообразные, как печальные цветы-аутисты на обочине сельских дорог на Руси, а у женщин.. они так же разнообразны и таинственны, как цветы на Мадагаскаре, как палитра лиловых теней у Писсарро, как небесное разнообразие размера стиха — у Перси Шелли. Ну вот, смуглый ангел.. я снова размечтался о тебе, неземной, и моя рецензия «поплыла», вдоль по Миссисипи, вдоль по Питерской, да по Тверской.

Даже чуточку стыдно перед читателями: моя рецензия.. буквально бредит твоими милыми сосками. Не смущайся, мой смуглый ангел. Это нормально. Я брежу тобой, мои сны, стихи, рецензии, и даже синички за окном, бредят твоими милыми сосками, и дождик летний.. Ну вот, я опять поплыл… Кому сказать, не поверят: я.. ревную тебя — к синичкам и к дождю. Не смейся, смуглый ангел. Мне так чуточку легче переносить ад ревности, что тебя целует другой мужчина. А если тебя ласкает дождь и синички бредят твоими нежными сосками, то твой возлюбленный как бы чуточку растушёвывается в пейзаже синичек и вечерних дождей и становится не таким очевидным и властным.

Однажды, наш герой купал эту выжившую пару корольков, и отвлёкся на то, как за забором дети подняли шум. Оказывается, сосед выбросил на помойку, птенца жаворонка: птенцов-девочек, выбрасывают, ибо они не поют. И вот тут важнейшая тема рассказа: почти нравственный расизм, о котором мораль не любит говорить, ибо ей пришлось бы прострелить себе мозги. Тема породы и фашистской эстетизации жизни, подчиняющейся лишь законам пользы.

Всё живое и прекрасное, которое не может «петь», словно вычёркивается из жизни. Один мерзавец, в рассказе, выгуливал свою породистую собаку, добермана (девочка), и отвлёкся на миг и не углядел, как её «покрыла» дворняжка. Всё, порода загублена. И этот мерзавец жестоко избил.. по сути, изнасилованную собаку. Типичный тоталитаризм морали: бей, распинай, запугивай.. чтобы всё шло тихо, как раньше, вне любви, соблюдая «породу». А может и не было изнасилования, и просто две собачки нашли друг друга?

Всё как в жизни. Два сердца находят друг друга.. но мораль, этот Йозеф Менгеле нравственности, вечно проделывающий опыты над сердцами и любовью, увеча их и выпестывая какую-то сверх-породу. И плевать морали, и нашему герою, что эта птичка подходит к этой птице, а этот человек — к тому. Нет, мы по живому сошьём браком или сомнением, одного человека с другим, и будем с наслаждением смотреть, как он сквозь боль тянется к.. «непородистому», кто не умеет «петь», сытой жизнью, но чья судьба поёт от любви.

Легко оказаться непородистым, для морали, и перейти во второй сорт. Как Маяковскй, был вторым сортом для Лили Брик, в «породистом» браке, просто — в браке, как Тургенев был вторым сортом для Виардо, словно брак — это выведение какой-то высшей и.. искусственной породы, которая увечит все законы человеческого, божеского и Любви. И что с того, что Тургенев любил Виардо, больше чем её муж — в 1000000 раз и умирал без неё каждый день? Мне кажется, что Кавабата в своём герое, изобразил идеальный и таинственный портрет — Судьбы, или Неба, которые в своём нравственном аутизме, и страдая от одиночества, проделывают мрачные опыты над сердцами, сшивая их с другими сердцами… не думая, что другое сердце, третье, моментально окажется для морали — непородистым и грешным, и что Бог в груди такого человека и небесная любовь — в муках будет умирать.. чтобы процветала земная любовь, тихая, сытая и глупая.

Лишь на миг в нашем гноме, сверкнула мысль сострадания к птенчику на мусорке (так в сердцах влюблённых, порой на миг вспыхивает искорка былой нежности и сострадания, к бывшему любимому). Но потом погасла.. как и жизнь его и любовь: он тоже блюдёт — породу. Мораль. Эта самочка жаворонка на мусорке — обречена на жестокую смерть: её.. изнасилуют — дети. И так вышло, что пока он «думал», корольки, которых он купал, провели много времени в ванне, и заболели.

Безумно трогательно и… болезненно, хоть и художественно сильно, Кавабата описывает процесс воскрешения корольков. Словно он не столько спасает их.. а - себя, свою жизнь умирающую, свою любовь. Он, то согревает их своим дыханием, со слезами на глазах, то держит над жаровней, отогревая.. и не замечает, что подпалил ножки, птичкам. Разумеется, чуткий читатель.. после бокальчика вина, читатель, с разбитым сердцем, сразу поймёт, что мы видим процесс дефибрилляции своего умершего сердца и жизни — Любви.

Всем нам знаком этот ад, когда мы боремся с собой, и одновременно пытаемся вычеркнуть любимого из сердца, а другой рукой, или снами, пытаемся его оживить. И получается ад, как у корольков: вверху, они ожили, а ножки… опалены и не ходят. И служанка говорит нашему гному: может убить их, чтобы не мучились? Я искренне ждал, что служанка, тайно влюбленная в нашего гнома (верю в это!), пойдёт с ним к ночной скале у моря, и покончат с собой. Он — получит возмездие за то, как невольно мучил животных, а она  — получит рай воздаяния: умереть вместе с любимым.

Но ничего этого не случилось. Наш герой едет в машине под номером 23, к своей танцовщице, тоже, в некоторой мере утратившей «породу», ибо она уже не танцует так изящно, как 10 лет назад. Она многое повидала. У неё был русский любовник, который научил её русским танцам, потом она вышла замуж, у неё родился ребёнок, она развелась.. ребёнок куда-то пропал. Сердце женщины — перестало петь, загрустило, и, разумеется, это отразилось на её танце. Она снова, как птичка, которая выпорхнула когда-то из клетки, сердцем вернулась к нему, захотела увидеть его.. Но он — испугался. Себя, жизни, любви. Он сам стал, как та опалённая птица: порой наши сомнения и страхи, мораль — безбожно подпаливают ножки нашей крылатой любви.

Не птица — а живой призрак, без крыльев. В клетке, под названием — Жизнь, которую он никогда не покинет, даже если умрёт. Не хочу заканчивать рецензию на грустной ноте. Пойду досматривать чудесный фильм о любви — Интимный словарь (2003), тоже, так сказать, о трёх «птичках», заблудившихся в небе. Интересно, узнает ли жена, что её соперница, любовница мужа — внебрачная дочка-туземка (смуглый ангел!), её отца? Что это её сестра?

p.s. Хочу завести дома совушку. Назову её твоим милым именем. Ночью, в постели, робко спрошу её: смуглый ангел, (имя твоё) ты меня любишь? - Уууууууууу Всё же, это чуточку лучше, чем сходить с ума от молчания. - ууууууууу!!!!

Я узнал что у меня, есть огромная семья, и травинка и лесок.. Помните этот чудесный стишок из фильма Балабанова — Брат 2? Я недавно узнал об одной прелестной особенности африканского племени: влюблённая женщина, перед тем как зачать, уходит от людей, в лес, и не возвращается до тех пор, пока она не услышит «музыку ребёнка». Во время секса, женщина и мужчина напевают эту мелодию, расцветшую в сердце женщины. Её поют и при родах. А когда выросший ребёнок, совершает что-то плохое или с ним случается трагедия, то племя обнимает его живым кольцом, и.. поёт ему эту песню матери.

Читая роман Кавабаты, я не мог не вспомнить об этом. Роман о двух девочках-близняшках, которых разлучили в детстве. Одна девочка стала — подкидышем: её нашли под зацветшей сакурой. Словно юного бога в древней легенде.. Она росла у относительно состоятельных родителей. Другая же девочка, как и положено в таких случаях и в чеширской улыбке судьбы (а может и богов), росла в бедной семье и была по сути — Золушкой.

Но роман много тоньше — истории двух разлученных сестёр. У кого есть сестрёнка, и кто нежен душой, тот получит от романа — совершенное наслаждение. Но не стоит ждать от романа классического развития сюжета. Это не турецкий сериал с мокрыми от слёз платками, мокрой от слёз — перепуганной кошкой, прижатой к груди: многие события в романе свершаются не то что на уровне чувств, но как бы за кадром чувств, в каком-то инфракрасном спектре красоты, когда простое цветение сакуры или лёгкий снег, коснувшийся вашего плеча с робостью друга, давно вам не писавшего, говорят больше, чем чувства человека, словно сама боль и красота человека, не вынеся тесноты человеческого, покинули его тело и стали частью природы.

Помните картину Уотерхауса — Душа розы? Вот так же нежно Кавабата коснулся темы сестёр. Это как бы музыка цветка — его тонкий аромат, а не сам цветок. Если честно, меня пугают читатели, которые словно бы откинувшись в кресле, говорят: ну, давай, развлекай меня! Да что бы всё было подробно, арка сюжета и развитие характеров, как.. как.. в сериалах. Мне хочется меловым кругом оградиться от таких «читателей».

Только на одних нежных символах этого нежного романа, похожего на смуглую японочку, в лилово-алом кимоно с узорами травки и цветков лотоса, можно сыграть дивную, мечтательную мелодию: о мой смуглый ангел, сыграть под твоим милым окном, мелодию этого романа и нашей тоски по друг другу? Бросишь мне из окошка — цветочек? Или.. хотя бы свой лиловый носочек. Со стороны, люди всё равно подумают, что ты бросила мне веточку сакуры, а я то буду знать.. что это гораздо лучше, чем веточка сакуры: твой лиловый носочек! Я бы и рецензию мог так назвать, и нежно улыбнулось бы лишь два человека в целом мире: ты, на 23 этаже, и чуть выше тебя — дух Кавабаты. Надеюсь, после моей серенады под твоим окном, в меня из других «окон» не полетят помидоры и яблоки. Если же я увижу на травке три носочка… я призадумаюсь: значит, кто то ещё бросил свой носочек. Быть может.. 45 размера. Красота природы в романе, как та самая мелодия матери из далёкого африканского племени.

Почему роман называется Старая столица? 1000 лет назад, Киото, был столицей Японии. По сути, две разлучённые сестрёнки, символизируют две Японии: старую и новую. Мало кто знает, что американцы хотели сбросить атомную бомбу — на Киото, а не на Хиросиму. Я не знаю что было бы с Кавабатой тогда. Даже если бы он остался жив. Он с такой любовью описывает старый Киото, что так не описывал возлюбленную свою — Царь Соломон, так простые влюблённые не описывают своих возлюбленных, и, я даже думаю, что жена Кавабаты нежно ревновала Кавабату — к Киото: если бы у города был оргазм, то это был бы самый развратный роман в мире: город то и дело цветёт то сакурой, то улыбками девушек, то ночными огнями и спокойной нежностью слёз.

Я не сумасшедший, поверьте, но когда Кавабата написал «спокойная красота девушки», я — ахнул (нежно, разумеется). Нет, не только потому, что это очень тонко, но ещё и потому — что это почти идеальное описание моего смуглого московского ангела. Я даже вслух спросил у Кавабаты: ты знаешь моего смуглого ангела? Или моя любимая в прошлой жизни была — японочкой? Да её в детстве так и называли.. После прочтения романа меня не отпускал образ, которого не было в романе и не могло быть: две девушки, в лиловом и синем кимоно, прижимаются друг к другу в слезах и смотрят на то, как на горизонте расцветает ядерный взрыв, расцветает с яркостью миллионов зацветших сакур.

Роман начинается с пронзительнейшего образа — его хочется погладить и даже поцеловать, особенно если вы влюблены и.. чего уж греха таить — читаете Кавабату со стаканчиком хорошего белого вина: клён цветёт фиалками.. Я даже не сразу понял в чём дело и сначала посмотрел на бутылку вина на столике: вроде не сивуха. Читаю дальше.. и улыбаюсь — весь, как иногда человек улыбается в совершенном счастье: просто в углублении клёна, проросли фиалки. Два островка фиалок: одна над другой, как окошки в Войне и Мире: князь Болконский слушает мечты и душу Наташи Ростовой, этажом ниже. Эти фиалки — два сердца клёна, и одновременно — образ двух сестрёнок, которые.. встретятся ли друг с другом? О мой смуглый ангел, ты знаешь, что это и наш образ.

Один из героев романа, влюблённый в одну из сестёр — Тиэко, выросшую в благополучной семье, говорит: лучше бы тебя подбросили в наш дом.. Его младший брат, тоже, влюблённый в Тиэко, с улыбкой говорит ему: так она же была бы младенцем! Взрослых же не подбрасывают! Ах, это уже нежная метафизика мужского сердца.. О мой смуглый ангел, если бы тебя в детстве подбросили в мой дом! Я чуточку старше тебя, я сам был бы ребёнок, но носил бы тебя на руках, целовал бы невинно твой смуглый лобик. Разумеется, когда бы мы подросли, я бы.. убежал с тобой. Разумеется — на край света. А поскольку где ты, и твои милые колени, там и конец света, там — рай, то мы быть может убежали не далеко, может даже.. к твоей подруге Марине, этажом выше.

И ещё один образ из романа, в который хочется нежно упасть, как в детстве  — в море лебеды: для русских детей, лебеда, это такое же ангелическое существо, скрывающее их нежные тайны и томления сердца, как и для японцев  — сакура. У Тиэко, есть горшочек со сверчками. Они поют ближе к осени. Тёмный горшочек для них — это целый мир. Они не знают иного мира. Страшный и прекрасный образ любви и.. сердца человеческого, бьющегося в пустоте: для кого?

Может наш мир, лишь такой горшочек со сверчками, для неких ангелов в раю? Наши страдания и радости — единый свет музыки, для кого-то. Может не случайно под этим древним клёном с фиалками, стоит старый фонарь, с полустёртым ликом Христа? Идея прощения? Покаяния? Воскресения? Я не понимаю, почему Кавабата удержался от того, что бы описать, как вокруг этого Христа, почти исчезающего из мира, как и красота старого Киото, как и.. нежная душа Наэко — бедная сестрёнка — порхают в ночи, стайки мотыльков, словно лунатически блуждающие в воздухе веточки сакуры.

Я не знаю, есть ли в мире такой термин: синдром Кавабаты. После чтения его романа, мне порой снилась сакура и цветущие сверчки, и звёзды, нежно раскачивающиеся на ветерке, с элегантностью сакуры: всё небо — сад, райский сад, наполненный сакурой. Ах, если бы рай состоял сплошь из сакуры, и в нём не было плодов, может и рай не был бы утрачен? Я не шучу. Эта мысль, глубже, чем кажется, если её взять как символ. Во время чтения мне не раз казалось, что я сам — превращаюсь в сакуру, или в грустную веточку клёна. И вино тут ни при чём, поверьте.

О любимая.. если бы мы могли по выходным превращаться — в сакуру и нежный клён, в Московском парке, стоящие нежно рядом. Мы бы шелестели взапуски, целовались.. взапуски, как дети, и никто бы нам слова не сказал, что мы делаем что то запретное и грешное, словно мы.. брат и сестра. И нас быть может даже благословил священник (ведь крестят же священники от восторга, сакуру и клён? Или мне это только мечтается? Или.. священнику бы что-то примерещилось в клёне и он бы перекрестил его, а потом и сам перекрестился), и фонари над нами светили бы по вечерам, как венцы-нимбы при венчании в церкви.

И даже когда я вновь, досрочно, стал бы человеком, я бы всё равно не покинул тебя, сакуру, и, свернувшись калачиком, спал бы под твоими цветущими коленями. Пока меня не забрали бы в полицию. Хотя и был бы восхитительно трезв и кричал бы, когда  меня сажали в бобик: я простой русский клён! Я имею право любить травку и сакуру по воскресеньям!! - Имеешь, имеешь. К наркологу его..

В романе так нежно говорится о том, чтобы пойти полюбоваться осенними клёнами или сакурой, как если бы говорилось о картинах Уотерхауса или Боттичелли, или о чём-то жизненно важном. И мне возмечталось: а чем русские одуванчики хуже? Или.. травка? Да та же лебеда! О мой смуглый ангел, пойдёшь сегодня со мной любоваться одуванчиками? Что ты говоришь? Отцвели? Не важно. Воробьями пойдёшь любоваться со мной? До такого и милые японцы не додумаются: слишком тонко для них. А славно было бы.. если бы вся Москва, по выходным, любовалась бы тобой, как сакурой. К тебе бы приезжали из далека, из Сибири, Киото, Гонолулу и даже из… Акапулько.

В романе, героиня сказала: долг перед весной  — пойти полюбоваться сакурой. Сорт — луна на рассвете. А мой долг, о моя московская и вечная весна — неустанно воспевать тебя в рецензиях и стихах, и снах. А какой сорт был бы у твоей неземной красоты, когда вся Москва (и область!) ходили бы на тебя любоваться? Травка на рассвете? Рассвет в травке? Чеширский сверчок?

Я хотел, и уже нашёл, другую иллюстрацию к роману, но вот эта японочка меня очаровала: она чем-то похожа на моего смуглого ангела. Кажется, я схожу с ума: мне мерещится мой смуглый ангел - на пляже, в фильмах Жерома Боннеля, в черешне на рынке, в улыбчивой продавщице Айнуш, в карем котёнке на дереве...

Я чувствительный человек, но даже я не ожидал, что расчувствуюсь до слёз в горле, когда две сестры, встретившись, и прогуливаясь по лесу, были застигнуты дождём и грозой, и.. как в чудесном рассказе Андрея Платонова,- Июльская гроза, где старшая сестрёнка укрывала собой маленького перепуганного братика, так и Наэко, укрывала собой, сестрёнку Тиэко. Они не знали кто из них старше и младше, но по этому эпизоду, словно бы бедненькая и отважная Наэко  — старшая.

Роман — буквально цветёт на ваших влюблённых ладонях, и словно первые цветы в листве, то тут то там мелькают нежные чувства. Самые разные. Как я понимаю, в Японии не считается грехом, если мужчина изменил жене с гейшей. О, почему мы не в Японии родились с тобой, о мой смуглый ангел? Не подумай ничего плохого. Ты была бы.. мужчиной, а я, прости господи — гейшей, под метр девяносто. Может хоть так мы были бы вместе. Да хоть клёном был бы и ёжиком в траве, лишь бы быть с тобой.. о моя травка.

Мотив и правда сказочный: жили старик со старухой и не было у них детей. Детей то может было чуть больше, если бы муженёк не шимонялся по гейшам, а потом, ему в шутку не говорили бы гейши в трамвае, что это — их дочка (показывает на девочку 12 лет). Отдельная тема в романе. Тонкая, как утренняя роса на подоле вашего платья. Отец Тиэко, которому уже за 50, потом встретит эту девочку в доме для гейш. Ему скажут, что ей пока ещё «рано» и она пока может только прислуживать. Да и он вроде не собирался ничего такого делать. Но тут тоже чувствуется столкновение старого и нового Киото. А одна милая гейша, что символично, возраста — его дочери-подкидыша (20 лет), как то за чаем с улыбкой рассказывала ему, что один клиент, позволил себе лишнего, пока она провожала его в туалет, прижал её к стенке и попытался поцеловать.. и она до крови укусила его в язык.

В следующее посещение, отец Тиэко (подкидыша), с улыбкой говорил этой гейше, что боится её. И вот тут происходит нечто.. японское. Гейша с улыбкой говорит: да не бойтесь меня, не откушу я ваш язык. Не верите? Высуньте. Мужчина и высунул. Иногда мужчина просто не может не подчиниться женщине, словно лунатик. И вот тут я пережил чувство, словно я подсмотрел секс ангелов. Мы же не знаем какой секс у ангелов? Может человек написал стих или странную рецензию и чудесный смуглый ангел читает её на 23 этаже, чуть левее Пояса Ориона, и нежно улыбается. Вот бы таким всегда был секс! Или по выходным.. По выходным был бы рай на земле. Или на 23 этаже где то в Москве.

В общем, гейша, ласково поцеловала кончик язычка мужчины и вобрала его в себя. И с девчоночьим смешком: ну вот видите, и не откусила! Японцы, и мужчины в целом (в каждом мужчине, сидит маленький японец, как говорится. Господи.. Саша, ну где так говорится!!), любят такое озорство в жизни и в искусстве, но мне показалось, тут Кавабата не случайно, всего разочек, как бы тенью, обмолвился, что гейше — 20 лет. А столько лет и сёстрам.

Вполне возможно.. что эта гейша — его дочка. Конечно, это не так ужасно, как в рассказе Мопассана — В порту, когда мужчина переспал с проституткой, и лишь потом узнал, что это его дочь. Но если задуматься.. вот такая мимолётная и по сути невинная нежность с отцом, — поцеловать кончик его языка, и так и не узнать, что он твой отец, да в романе и нет намёка на это, и не коснуться его как положено дочке.. это реально — ужасно до слёз.

Очаровало меня милосердие Тиэко, когда она ехала в автобусе к своей бедной сестрёнке в горную деревню. Она ехала в капюшоне, и перед ней сидели двое парней, один из которых сделал ей комплимент, грубоватый: какая вы красивая! (для нас то может и не грубый, но для японцев.. в то время особенно). И тут Тиэко разглядела на руке этого парня — наручники. Второй парень, видимо, был полицейский. И вот тут я словил катарсис (который уже? О, мой смуглый ангел, не ревнуй.. что не ты, а японец и какая то японка в автобусе довели меня до катарсиса!).

Милая Тиэко, понимая, что паренька везут в тюрьму и он быть может не скоро увидит нежное лицо девушки, сняла капюшон и.. дала как бы надышаться собой, преступнику, мальчишке ещё, по сути. Для японки в то время, это, наверное, было почти стриптизом. Мораль общества была против этого и я уверен, что в автобусе на неё косо смотрели (господи, Саша.. крепись, только ляпни что-то про то, что смотрели косо не только потому, что были японцы!), но дивная Тиэко, преодолела стены морали и взгляды толпы и.. на миг, стала как бы подобна сакуре, которой любуются: остановился так подробно на этом, потому, что мимо таких вещей большинство читателей проезжают мимо, с туристическим мороженым, не подозревая, какие сокровища таят в себе подобные образы.

Ну и конечно, как не отметить разговоры сестёр? Это так же вечно, как разговоры братьев Карамазовых: эти моменты ждёшь в романе, как чудо и.. цветение сакуры. Так я жду твоих писем в ночи и твоего появления во сне, о мой смуглый ангел.. И порой нежно схожу с ума и сам пишу письма.. себе, от тебя. Ах, какие это нежные письма! Сакура бы позавидовала. И две-три японочки. И один японец. Наэко, та самая бедная сестра, превратившаяся в смуглого ангела, измученная жизнью, как-то сказало своей сестрёнке:

и зачем только люди появились? Росла бы травка и деревья в Киото. Зачем вообще люди на земле появились? Человек — страшное существо..

И вот тут интересно, с достоевщинкой. Тиэко подумала, уж не пессимистка её сестра, не ненавидит ли она людей? Нет, оказалось, очень даже любит. Более чем. Но мне показалось так изящно, что вот так говорить, что человек — страшное существо, может лишь тот, кто любит человека и жизнь, кто знает их последний свет и последнюю тьму и словно стоит на краю жизни и души. Если бы так сказал человек, ненавидящий людей и мир — грош цены, такой мысли.

Тот самый горшочек тёмный со сверчками, а может и тот самый фонарь в саду с ликом Христа — это диалог двух сестёр в самом конце. В Тиэко, — та, которую подкинули, - давно влюблён один парень, который живёт не далеко и делает красивые пояса для кимоно. И вот, так случилось, что на празднике, он перепутал Тиэко с её сестрёнкой, со смуглым ангелом. Чуть позже, Тиэко свела их, но невинно: заказала красивый пояс для сестрёнки. Этот паренёк.. чуть ли не после первого свидания, сделал Наэко (бедному смуглому ангелу) предложение руки и сердца. И вот сестрёнки идут по вечернему Киото и разговаривают:

- Наэко, вы собираетесь выйти замуж за него? - Не знаю, барышня.. (и Наэко с улыбкой, ласково надевает на свою руку перчатку сестры).

Это так же тонко как у Чехова. Вместо ответа  — руки и тень руки — перчатка, словно сестра и её тень, говорят больше слов, как.. в Аиде). С одной стороны, тут важная и трагическая тема неравности сословий (да, это всё тот же монстр морали, но иная её грань), с другой.. Наэко, сердцем женским почувствовала, что парень, в ней, близняшке, любит не её, а её сестру. Тут трагедия старого и нового города, как трагедия утраченного Эдема, выходит на спиритуалистический горний уровень. Я не понимаю, почему Тиэко, не поняла трагедии положения Наэко: что вечно будут любить не её, а через неё — её сестру, и тень сестры вечно будет с ней, как в аду любви, где есть двое, и незримый третий, словно мерцающий, перепуганный фонарь в далёком парке. Тиэко даже не думала, что и телом то они похожи с сестрой, а значит лаская её.. спиритуалистически, будут ласкать и Тиэко, хоть в сердце своём.

Эх, сестрёнки сестрёнки.. Милая Наэко, мечтательно скажет: и почему в мире у всех не рождаются близнецы? С одной стороны тут всё понятно: что бы этот чёртов мир, хоть на миг ощутил боль сестёр. И Тиэко, с грустью говорит: мир бы запутался.. А мне вдруг примечталось. Если бы у всех рождались близнецы… то быть может мой братик-непоседа, встретился бы с близняшкой моего смуглого ангела, и я бы тайно... следил за ними, как ангелы смотрят на людей и их счастье. Дарил бы им тайно, цветы, книги.. Так души смотрят с высоты, на брошенное ими, тело. Или как там у Тютчева? А потом бы я застрелился под деревом московской сакуры, в старом парке, но с улыбкой на устах: ибо я при жизни видел рай: вместе идут по парку, смуглый ангел и.. я. Но со стороны бы показалось.. что застрелилась и печально зашелестела — одинокая сакура.

Кто то в романе скажет: опавшие цветы не возвращаются на ветки.. Нет, для японцев и поэтов, и влюблённых, возвращаются: о мой смуглый ангел, просто поднеси лиловое волшебство своих нежных ноготков к осенней или летней веточке сакуры отцветшей, или - к веточке клёна, и посмотри с улыбкой, как словно бы вновь зацвели, клён и сакура.. зацвели — тобой, одной тобой, о мой ангел!