Цитаты из книги Плот Медузы

Вопль "А-а!", которого я по глупости боялся, так и не вырвался из недр моей души. Он там и остался. Иногда - правда, все реже и реже, - мне кажется, я слышу, как он назревает где-то в глубине.

Просто удивительно, какое множество мыслей одновременно копошится в голове, когда тебе кажется, что гнев вообще отбил у тебя способность соображать!

Как я люблю это ни с чем не сравнимое ощущение - сознавать, что я дома, в тепле, когда на улице холодно, дождливо или ветрено.

На этот пресловутый "случай" удобно сваливать что угодно. Слишком часто, когда не хочешь смотреть правде в глаза, ему приписываешь дела, к которым он не имеет ни малейшего отношения. Обвиняешь его в опозданиях, встречах, ошибках, а их подлинный источник - в каком-нибудь страхе или желании, в которых себе не признаешься.

...лекция получилась донельзя пылкой, страстной, полной противоречий, которые набегали, наскакивали друг на друга, точно валы на песчаный берег, и никто из моих слушателей не мог потом объяснить, что же я, собственно, хотел сказать. Но так как я и сам этого не знал, я произвел на редкость искреннее впечатление.

...несмотря на добрую волю пациента, его внутреннее сопротивление так велико, что приходится буквально клещами тянуть из него каждое слово, а в результате извлекать какие-нибудь совершенно несущественные детали. Бедняга, он тут ни при чем: подсознание начеку - оно удерживает самое главное.

Он знает, куда он идет, к какому разоблачению, но уже слишком поздно, слишком поздно уклоняться, и так как он уклониться не может, он больше уже и не хочет, он рвется вперед очертя голову.

- Вам кажется, что я что-то от вас скрыл? - Пока еще нет. - Но вы боитесь, что я скрою. - Не от меня. От себя.

Неужели вы думаете, что мне доставляет удовольствие рассказывать вам о своей жизни? Что я предаюсь душевному стриптизу? Эксгибиционизму?

Анатоль Франс признался как-то своему молодому секретарю, обратив к нему свое печальное, увенчанное лаврами чело: "Вот уже тридцать лет я не был счастлив ни единого часа, ни единой минуты". Это потому, что он измерил всю глубину человеческих страданий, а никакая слава не может примирить с этим такое сердце, как у него.

Друг мой, вы отвечаете мне как пресловутый отец иезуит. Его спрашивают: "Почему?" Он отвечает: "А почему бы нет?"

Быть дерзким легко, трудно быть стойким.

Он не лишен отваги, он из тех, кто на вопрос: "Когда вы предпочитаете лечь на операцию?" - отвечает: "Сейчас".

А мужество не в том, чтобы делать то, что легко, а в том, чтобы делать то, что дается с трудом.

Я люблю концерты, выставки, театры, путешествия, люблю беседовать с умными людьми - а их не так уж и мало. Я люблю хорошо одеваться, водить мой "бугатти", ездить в Ниццу, а на зиму в горы, да, я все это люблю, но в то же время я слишком хорошо знаю, какой ценой мой отец получил возможность доставлять мне все эти удовольствия, сколько пота и крови это стоило беднякам. И моя жизнь становится мне ненавистна.

Разве самые важные жизненные решения принимают с такой же легкостью, как по утрам пьют шоколад?

Ведь он понимает, что мир гнусен, но принимает его таким, какой он есть. По его мнению, в этом состоит терпимость. А я бы сказала - так гораздо удобнее.

- ...ну да, у меня не было охоты смотреть в глаза воспоминаниям. По крайней мере тем, которые начал вытягивать из меня ваш электровоз. - Не мой, а ваш. - Простите, не понял? - Ваш электровоз. Мое дело - следить за стрелками и светофорами.

Не понимаю, как это у вас получается. Вы почти все время молчите, изредка, когда начинаешь топтаться на месте, зададите вопрос-другой, и ты разматываешься, точно какой-то электровоз тянет за кончик нитки.

При каждом такте, при каждом взгляде между нами протягивалась новая нить. Настолько, что когда музыка умолкла и все встали, с шумом отодвигая стулья, в моей груди что-то оборвалось.