Золотая цепь. Рассказы

«Л е г к и й человек», «л е г к а я рука» – слышим мы. Однако не будем делать поспешных выводов или рассуждать о достоверности собственных своих догадок. Факт тот, что в обществе л е г к и х людей проще и ясней настроение; что они изумительно поворачивают ход личных наших событий пустым каким-нибудь замечанием, жестом или намеком, что их почин в нашем деле действительно тащит удачу за волосы. Иногда эти люди рассеянны и беспечны, но чаще оживленно-серьезны. Одна есть верная их примета: простой смех – смех потому, что смешно и ничего более; смех, не выражающий отношения к присутствующим.

Как печальны летние вечера! Ровная полутень их бродит, обнявшись с усталым солнцем, по притихшей земле; их эхо протяжно и замедленно-печально; их даль – в беззвучной тоске угасания. На взгляд – все еще бодро вокруг, полно жизни и дела, но ритм элегии уже властвует над опечаленным сердцем. Кого жаль? Себя ли? Звучит ли неслышный ранее стон земли? Толпятся ли в прозорливый тот час вокруг нас умершие? Воспоминания ли, бессознательно напрягаясь в одинокой душе, ищут выразительной песни… но жаль, жаль кого-то, как затерянного в пустыне… И многие минуты решений падают в неумиротворенном кругу вечеров этих.

Желтый камень, синяя тень, живописные трещины старых стен; где-нибудь на бугрообразном дворе – огромная лодка, чинимая босоногим, трубку покуривающим нелюдимом; пение вдали и его эхо в овраге; рынок на сваях, под тентами и огромными зонтиками; блеск оружия, яркое платье, аромат цветов и зелени, рождающий глухую тоску, как во сне, – о влюбленности и свиданиях; гавань – грязная, как молодой трубочист; свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль океана; ночью – магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами – вот Лисс.

Раз навсегда, в детстве ли или в одном из тех жизненныхповоротов, когда, складываясь, характер как бы подобен насыщеннойминеральным раствором жидкости: легко возмути ее - и вся она в молниеносновозникших кристаллах застыла неизгладимо... в одном ли из таких поворотов,благодаря случайному впечатлению или чему иному, душа укладывается внепоколебимую форму. Ее требования наивны и поэтичны: цельность,законченность, обаяние привычного, где так ясно и удобно живется грезам,свободным от придирок момента. Такой человек предпочтет лошадей - вагону;свечу - электрической груше; пушистую косу девушки - ее же хитрой прическе,пахнущей горелым и мускусным; розу - хризантеме; неуклюжий парусник свозвышенной громадой белых парусов, напоминающий лицо с тяжелой челюстью иясным лбом над синими глазами, предпочтет он игрушечно-красивому пароходу.Внутренняя его жизнь по необходимости замкнута, а внешняя состоит вовзаимном отталкивании.