Каменный мешок

— Кстати, о конце света, — добавил Эрленд, помолчав. — Мы ведь все, каждый день, ждем его. В той или иной форме, комета тут вовсе не обязательна. У нас у каждого есть свой собственный, личный конец света. Некоторые сами призывают его на свою голову. Некоторые принимают его с распростертыми объятиями. Некоторые пытаются от него спрятаться. Почти все его боятся. Говорят о нем с уважением.

- Я говорю, что это за слово такое, "миллениум"? Вот, скажем, "линолеум" я знаю. "У Скули" все полы в линолеуме. А "миллениум" - нет. Это что, несколько слов вместе? Ну да, "мил лени ум". Но это какая-то странная философия, ты не находишь? По-моему, если лени что и мило, так точно не ум. Как думаешь?

• О боже ж ты мой! - застонал Сигурд Оли и бросил трубку.

домашнее насилие… Какое округлое, приглаженное слово для того, что должно именоваться убийством — моральным, хотя там и до физического недалеко. Пустышка, мертвое, сухое, ровным счетом ничего не значащее слово, которое легко произносить тем, кто понятия не имеет, что это на самом деле такое. Вот скажите, вы можете себе представить, каково это, просыпаться каждый день, боясь за собственную жизнь? С мыслью, что вот прямо сегодня она может закончиться?

Я знаю, твоя жизнь - не сахар. Я знаю, ты ею распоряжаешься так, будто цена ей - грош. Но это неправда. Это неправильно. Ты не имеешь права так с собой поступать.

- Я позвонил в Национальный музей, - сказал Сигурд Оли, почесывая затылок. - Так что должен сообщить вам, господа, пренеприятное известие - к нам едет археолог. Возможно, он разъяснит нам, с чем мы тут имеем дело.

Скарпхедин пришел в неописуемую ярость, увидев следы обращения следователя с грунтом; охранники расслышали будто бы произнесенное сквозь зубы «чертовы дилетанты», а коллеги утверждали, будто бы означенные звуки слышались в окрестностях Скарпхедина на протяжении всего дня.

— И какого же врага рода человеческого означенный род не желает оставить меня в покое? — сказал он, не дав Сигурду Оли и рта открыть.

Думал и об абсолютной, невыносимой тишине, которая составляла его жизнь. Что у него есть? Одно только одиночество, куда ни кинь. Бесцветные дни мертвым грузом висят на шее, и чем дальше, тем их больше, и веревка, на которой они подвешены, затягивается все туже, он едва может дышать.

У нас у каждого есть свой собственный, личный конец света. Некоторые сами призывают его на свою голову. Некоторые принимают его с распростертыми объятиями. Некоторые пытаются от него спрятаться. Почти все его бояться. Говрят о нем с уважением. Но только не ты. Ты ни о чем никогда в своей жизни не говорила с уважением. И своего собственного конца света ты совсем не боишься.

— Знаете, время лечит, — сказал врач, решив, что Эрленд собирается откланяться. — И это касается не только душевных ран, но и самых обыкновенных.

— Время, говорите, — буркнул Эрленд, закрывая крошечное тельце простыней. — Ничего оно не лечит, ваше время.