Dinner at the Homesick Restaurant

Эзра подумал, уж нет ли на его двери тайного знака, извещающего психов, что он не умеет говорить «нет».

Часто, словно ребенок, глядящий через забор на чужое веселье, она с завистью смотрит на другие семьи и спрашивает себя, а в чем же их секрет. Они кажутся такими дружными, такими спаянными. Может, это потому, что они набожны? Более требовательны или, наоборот, более терпимы? А может, потому, что они занимаются спортом? Вместе читают книги? Имеют общие увлечения?

Когда не понимаешь, о чем люди говорят, как отчетливо проступают все тонкости связей и отношений между ними!

В цель, как известно, попадают без предварительных объяснений.

<...> должны же существовать какие-то особенные слова, более правдивые, чем все остальные, чтобы высказать бесспорную, всем понятную истину?

Сердитый взгляд смягчился, губы раскрылись, чтобы произнести что-то. Он был тронут. А ее растрогало, что он смягчился. В жизни ничто не бывает просто, вечные сложности. Но он сказал: "Не понимаю. Всю жизнь мать терроризировала тебя, плохо с тобой обращалась. И вот сейчас ты собираешься проведать ее - просто так, без всякой причины".
На самом деле он, наверное, хотел сказать: "Пожалуйста, не уезжай".
Надо быть опытным шифровальщиком, чтобы понять этого человека.

Семья у нас была не ахти какая счастливая, думал я, но так или иначе это все, что есть у человека.

Если хочешь что-нибудь продать, никогда не смотри покупателю прямо в глаза.

Она жила детьми — о том, что происходит в мире, знала только по их рассказам, а вся динамика, вся переменчивость
жизни воплощалась для нее в их поступках.

Потом мать позвонила ей из Балтимора и сказала:
— Дженни, ты что, решила больше не писать нам?
Дженни хотела сказать: «Я так занята» или: «Оставь меня в покое. Я все помню. Все возвратилось снова. Писать? Зачем? Ты изуродовала, искалечила меня. Почему же я должна писать тебе?»