Новеллы

Мне приходит в голову, что причина, по которой Евпомп убил себя, не в том,что он сошёл с ума, напротив, это случилось потому, что он оказался — на время — в здравом уме. Он много лет был сумасшедшим, а потом вдруг самоуспокоенность идиота озарилась вспышкой разумности. В мгновенно воссиявшем свете он увидел, в какие бездны слабоумия погрузился. Увидел — и понял, весь проникся ужасом, прискорбная бессмыслица положения повергла его в отчаяние.

Критически оценив содеянное, он решил — не без всякого удовлетворения, — считать это величайшим «промахом» в жизни. Увы, во всяком случае, что сделано,то сделано и этого уже не исправить. Его, как и всякого слабовольного человека, тешила бесповоротность поступка.

— Вас что, дураки настолько забавляют, что вы их так спокойно выносите? — вдруг резко спросил Гай.
— Совершенно спокойно.
— Жаль, что у меня такое не получается. У преподобного Роджера есть обыкновение доводить мою кровь до кипения.
— Но он такая добрая душа! — убеждал Якобсен.
— Смею заметить,все равно он – чудовище.

Заботьтесь о своих внутренностях: в них секрет счастливой старости.

– Слава богу, – ответил Роджер, – мы до сих пор вколачиваем в них хоть что-то стоящее. Правда в последнее время много шуму подняли насчёт новых учебных программ и всего такого. Ребятам отводят много времени на изучение естественных наук и тому подобного, только не верю я, что дети вообще чем-то учатся. Пустая трата времени.

Волосы его были острижены по-военному коротко: ему нравилось подавать пример мальчикам-школьникам,которые иногда выказывали огорчительные «эстетические» склонности и носили длинные волосы.

Он написал кое-что, но, подобно Малларме, избегал публиковаться, считая это сродни «пороку эксгибиционизма».

Это просто поразительно: всю жизнь прожить в Париже и ни разу не побывать в Лувре. Не так ли?

-Я не должна, видити ли, покупать столько платьев. Какая нелепость! Что же мне, голой ходить, что ли?!

- Утром завтрак, теперь ленч... - Он уселся поудобнее и развернул салфетку. - Потом обед, потом ужин, и все в положенное время, и так изо дня в день, изо дня в день... Такова жизнь! Можно было бы с ней примириться, если бы в промежутках между приемами пищи мы успевали бы еще что-то делать.

Кое у кого большая часть жизни, - не умолкал мистер Тоупс, - стала одним растянутым во времени усилием не позволять себе думать. Ваш отец и я, мы коллекционируем картины и читаем об умерших. Другие люди достигают того же, напиваясь допьяна, или разводя кроликов, или любительски столярничая. Что угодно, только не несуетное размышление о вещах важных.

Кроме того, в вопросах такого рода я держался твердой философской позиции. Делал вид, будто люди меня не интересуют : только книги, только идеи.

Машины неслись нескончаемым потоком, мимо спешили мужчины и женщины с застывшими лицами. Все они - ужаса виденье, адское государство - их обиталище. Там снаружи, люди жили, подчиняясь тирании вещей. Каждое их действие диктовалось простой материей: деньгами, либо орудиями их ремесла, либо не нуждавшимися в мысли законами привычки и удобства.

Ее отец всегда говорил: "Добра вам от утра и до утра" - вместо "Доброе утро", и всякий раз, буквально всякий день в ее жизни, это вызывало у нее непременное раздражение.

- А разве не станет ужасно, когда вообще не нужно будет ничего делать на войну? - заговорил Якобсен. - Когда наступит мир, людям нечего будет делать и не о чем думать.

• А я буду рада. Домашнее хозяйство вести окажется куда легче.
• Верно. Есть чем утешиться.

Я не больше отвечаю за свои будущие желания, чем за персидского шаха.

...— А это свелось к тому, что она стала своей любимой литературной героиней.
— Совершенно точно. Вы всегда найдете нужное слово.
Он сделал гримасу:
— К величайшему прискорбию! Часто я жалею об этом. И завидую бессловесным. Завидую их способности сколько угодно барахтаться в любом чувстве, в любом ощущении, вместо того чтобы тотчас выбраться на твердую, сухую и надежную фразу.