Балаган

— Софи, — сказал я, — там, за стеной, не просто средние американцы. Ты совершенно правильно сказала, что они выползли из-под сырых камней — как сороконожки, и уховертки, и черви. У них от роду не было ни друзей, ни родных. Они всю жизнь должны были думать, что их, как видно, забросило не в ту Вселенную, потому что никто в целом свете ни разу не сказал им «добро пожаловать», никто не предложил им никакой работы.
— Я их ненавижу, — сказала она.
— Пожалуйста, — сказал я. — Можешь их ненавидеть. Насколько я знаю, это никому не повредит.
— Не думала я, что ты зайдешь так далеко, Уилбур, — сказала она. — Я надеялась, что ты успокоишься, раз тебя выбрали Президентом. Я не думала, что ты до этого докатишься.
— Что ж, — сказал я. — Я рад, что так получилось. И я рад, что там, за забором, люди, о которых надо заботиться, Софи. Это запуганные отшельники, которых выманили из-под сырых камней новые, гуманные законы. Они словно вслепую ищут братьев, сестер, кузенов, которыми их наделил их Президент как частью национального общественного достояния, до сих пор невостребованного.
— Ты спятил, — сказала она.
— Вполне возможно, — ответил я. — Но если я увижу, что эти люди за забором обрели друг друга, по крайней мере я это за бред сумасшедшего не сочту.
— Они стоят друг друга, — сказала она.
— Вот именно, — сказал я. — И они заслуживают еще кое-чего. И это с ними произойдет после того, как они набрались смелости, чтобы заговорить с незнакомыми людьми. Ты сама увидишь, Софи. Простое знакомство, общение с другими людьми даст им возможность взлететь по эволюционной лестнице за считанные часы или дни, самое большее — за несколько недель.
— И это будет не бред сумасшедшего, Софи, — сказал я, — когда я увижу, что они превращаются в настоящих людей, после того, как многие годы прозябали — ты это правильно заметила, Софи, — в виде сороконожек, и слизней, и уховерток, и червяков.
Хэй-хо.

Я говорил об одиночестве в Америке. Это была та самая тема, которая была мне нужна, чтобы победить, и мне здорово повезло, потому что ни о чем другом я говорить не мог.
Какая жалость, сказал я, что я не появился в истории Америки пораньше со своими простым и эффективным проектом борьбы с одиночеством. Я сказал, что все вредные излишества и опасные преступления американцев в прошлом были результатом одиночества, а не приверженности греху.
Когда я кончил говорить, какой-то старик подполз ко мне и рассказал, как он тратился на страхование жизни, покупал разные акции и хозяйственные товары вовсе не потому, что ему они нравились или были нужны, а только потому, что коммивояжеры вроде бы обещали стать его родственниками.
— Родни у меня не было, а я не могу без родни, — сказал он.
— Никто не может, — сказал я.
Он сказал мне, что едва не спился, стараясь породниться с пьяницами в барах.
— Мне начинало казаться, что бармен мне отец родной, понимаешь? — сказал он. И тут вдруг оказывалось, что бар пора закрывать.
— Понимаю, — сказал я. Я сказал ему полуправду, которая всегда приносила мне успех в предвыборной борьбе.
— Я сам был до того одинок, — сказал я, — что единственным существом, с которым я мог отвести душу, была кобыла по имени Будвейзер.
И я ему рассказал, как погибла Будвейзер.