Ноябрь, или Гуменщик

Лийне нравилось иногда, просто так, без всякой для себя выгоды, обернуться волчицей. В таких случаях она не тревожила соседских овец и не резала в лесу зайцев, она просто бежала, наслаждаясь стремительным движением, какого ей бы никогда не достичь в человечьей шкуре. Волчицей ей ничего не стоило отмахать несколько верст ровным стремительным бегом, нестись, вздымая клубы снега, продираться сквозь густые заросли, в которых человек запутался бы, как муха в паутине. Волчицей не приходилось опасаться, что сзади на тебя может напасть какая-нибудь нечисть, волк никого не боится, разве только охотников, но волк-оборотень и их не боится. Хорошо быть волчицей. Лучше этого Лийна никаких развлечений не знала. Отец подарил ей на день ангела волчью мазь и научил пользоваться ею, правда, в первую очередь затем, чтобы на столе всегда было свежее мясо. Однако отец не имел ничего против того, что Лийна иногда пользовалась мазью просто так. “Дело молодое, пусть себе порезвится!” — считал он и отправлялся к знахарке за новой порцией мази.

Тимофей напустил в штаны, потому что вокруг тела покойного кильтера возились трое чертей.
— Свежуй так, чтоб глазницы не порвать, — наставлял один. — А с пальцев снимай вместе с ногтями.
К ужасу своему Тимофей увидел, что два других нечистых действуют согласно наставлениям и стягивают с покойника кожу так, как мясник снимает шкуру с барана.
— Одежонка-то так себе, но в мороз сгодится, — заметил один из чертей.
— А тебе что за чудо-шуба занадобилась? — спросил другой.
— С молодой девицы, понятное дело, — съехидничал первый. — Чтоб хорошо тело облегала и вообще была тугая да гладкая.
— Да где ж такую взять! — отозвался третий. — Такая-то, конечно, лучше всего, но девицы помирают нечасто. В основном старичье мрет. А их кожу хоть десять раз утюжь, все равно морщит и болтается.
— Вот у Телльпярда есть кожа молодой девицы, — мечтательно произнес первый, тот, которому хотелось иметь девичью кожу. — С сиськами, и вообще!
— Телльпярд, известное дело, что твой богатый еврей одевается!
— Хватит болтать, — не выдержал самый молчаливый бес. — Лучше помогите-ка мне, не то и без этой одежонки останемся. Ну-ка, потяни с ляжки, что-то там зацепилось!
Бесы, сопя, продолжали трудиться, а Тимофей лежал ни жив ни мертв и ждал, когда бесы примутся за него.
Но этого все-таки не случилось. Бесы сняли с кильтера кожу и принялись тянуть жребий, кому она достанется.
Досталась третьему. Остальные были несколько разочарованы, правда, один сказал:
— А, да ладно, лучше уж я дождусь стоящей девичьей кожи!
— Приятно дожидаться! — съязвил выигравший, напялил на себя кожу кильтера и стал точь-в-точь как покойный, не отличишь. Он потянулся и так и сяк, поправил под мышкой, посетовал, что в паху поджимает.
— Ничего, растянется, — успокоили его товарищи.
И тут обернувшийся кильтером бес сделал то, чего Тимофей не ждал не гадал. Он улегся в гроб, сложил руки на груди, громко зевнул и заявил, что до похорон вздремнет немножко.
— Приятных сновидений, — пожелали ему товарищи. — До встречи!
Они скатали освежеванного кильтера в скатку, вскинули на плечо и, стуча копытами, вышли из бани.

Вдруг кусты раздвинулись, и выходит сам Нечистый.
— Ага! — заметил гуменщик. — Сам Нечистый! И что дальше?
— Ну, я обрадовался, конечно, ведь я Нечистого сколько раз надувал да в дураках оставлял, подумал, наверняка он мне дорогу домой укажет, если я ему что-нибудь хорошее посулю, а там — шиш тебе! Ну, стал я его соблазнять, посулил — если выведет он меня к дому — чудо-шапку, такую, что никакому ветру ее не сдуть, и рога его из-под нее никому видны не будут, ходи себе, где вздумается, и никто не признает.
— Что за шапка такая? — заинтересовался гуменщик.
— Да нет никакой такой шапки! Просто план у меня был тюкнуть его топором по башке и сказать: “Носи на здоровье, приятель!” — объяснил со смехом Отть.

Старый Рейн Коростель действительно никогда не подворовывал в поместье и домочадцам своим наказал у баронов не таскать — ни ломтя хлеба, ни полена дров. Однако не возражал, если кто-нибудь решал наведаться в амбар или кладовую кого-нибудь из соседей.
— Они люди свои, не какие-то немецкие фон бароны! — объяснял он. — У них взять можно. А вот барского добра я не переношу. Мясо из барской кладовой мне просто в глотку не лезет!
Как-то раз Лийна попыталась втолковать отцу, что, раз соседские хутора добывают свое пропитание именно на мызе, а домовики Рейна поворовывают по соседним хуторам, то в конце концов барское добро попадает на стол и к Рейну. Только на это Рейн рассердился так, что выгнал дочь из дому и оставил без обеда. И больше Лийна о таких вещах заговаривать с отцом не решалась.

Какой-то совсем древний худосочный дух поманил Рейна в сени.
— Милый потомок мой, а в сохранности ли у тебя моя торбочка? — спросил призрак слабым голосом, как и водится у покойников, которые покинули бренный мир лет триста с лишним назад.
— Не беспокойся, отче, в целости и сохранности! — заверил Рейн. — Никто, кроме меня, и не знает, где эта диковина запрятана. Никакой домовик и никакой барский прихвостень не найдет!
— Это хорошо, — вздохнул призрак. — Этот мешочек мне сам Морозище дал... Я не рассказывал тебе эту историю? Напросился он ко мне на ночлег, целых пять золотых отвалил, а я его, как он заснул, связал да в баню отволок. Натопил так, что старик чуть не окочурился. Стал пощады просить и подарил мне эту волшебную торбочку. Я тогда говорю, мол, мало этого, и принес из сарая двуручную пилу...

— Ну, где же болящий? — раздался в дверях чей-то голос. Однако это была не безносая, а долгожданный гуменщик — мужик сильно в годах, но еще бодрый, с посохом в руке. Он вошел в избу и при виде батрака покачал головой.
— И где же это его?.. — спросил он.
— На мызе, где ж еще! — отвечал Карел Собачник. — На мызе! Чтоб ей пусто было! Будь она проклята!
— Зачем обжираться так? — отозвался гуменщик. — Меру надо знать, а не лопать от пуза. Видал я, что вы в барской кладовой вытворяете. Набрасываетесь на еду, словно век во рту маковой росинки не бывало! Ну, чего ты, дурья башка, там нажрался?
— Господи, господи Боже мой! — стонал на полу батрак. — Кто его знает, как эти барские кушанья называются? Ну, колбасы поел, ветчины и еще какого-то восточного лакомства, розами пахнет. Я такого прежде и не пробовал — белое, как сало, и мягкое! Этого я больше всего съел.
— Розами пахнет? — переспросил гуменщик. — Ну что же ты его сразу лопать-то принялся! Разве ты летом цветами питаешься? Ты же не корова!
— Ох, оно такое... — застонал батрак и обеими руками обхватил вздувшийся живот.
— Вот теперь поделом бы тебе на тот свет отправиться с этим лакомством! — сказал гуменщик. — Мыло — это твое восточное лакомство. Господа им моются, оно в пищу не годится! Одна отрава! А ты, небось, и дерьмо готов сожрать, лишь бы на дармовщинку!
— Чего ж они его в кладовке держат, раз оно несъедобное? — заохал батрак.
— Они свое добро могут держать где им заблагорассудится, это их мыза, их кладовая, а ты что ни попадя трескать горазд! Ну и дурак! Поделом бы безносая тебя сей же час прибрала. Избавились бы от отребья.

— Нет, на хозяина я батрачить не пойду. У меня, видишь ли, получше план имеется. Как там в церкви — все тот же пастор Мозель?
— Он самый.
— Ну, вот к нему я и пойду. Может, ему служка нужен.
— Так ты же только что на Нечистого трудился, а теперь хочешь в церкви служить!
— Ну и что? — пожал плечами Отть. — Работа есть работа, а хозяин есть хозяин. Нечистый, правда, требовал, чтоб утром, прежде чем к работе приступить, я на крест плевал...
— И плевал?
— Само собой. Только я как был христианин, так христианин и остался! Не какой-нибудь нехристь! Если пастор велит мне, к примеру, наплевать на изображение Нечистого — извольте, сию минуту! Главное, чтоб платил прилично