Хождение по мукам

Коту было не скучно и не весело, торопиться некуда. «Завтра, - думал он, - у вас, у людей - будни, начнете опять решать арифметические задачи и писать диктант, а я, кот, праздников не праздновал, стихов не писал, с девочкой не целовался - мне и завтра будет хорошо».

Ничего не может быть противнее толстого и истерического мужчины.

Никакой разум не мог объяснить, почему железом, динамитом и голодом человечество упрямо уничтожает само себя.

В столовой постукивали стенные часы. Разорвись от тоски сердце, они все равно так же постукивали бы.

Даша была в том еще возрасте, когда видят и слышат плохо: слух оглушен шумом крови, а глаза повсюду, - будь даже это человеческое лицо, - видят, как в зеркале, только свое изображение.

- Ты любишь меня, Даша?

• О, - она снизу вверх кивнула головой, - люблю до самой березки.
• До какой березки?
• Разве не знаешь: у каждого в конце жизни - холмик и над ним плакучая

Кончилось старое житье, – Россию, как большой ложкой, начало мешать и мутить, все тронулось, сдвинулось и опьянело хмелем войны.

- Мы же мирные обыватели, бежавшие...

• Эге, мирные... Это как же так - мирные? Где это вы мир нашли?

Никакой поэзии нет. Все давным-давно умерло, - и люди и искусство. А Россия - падаль, и стаи воронов на ней, на вороньем пиру. А те, кто пишет стихи, все будут в аду.

Должно быть, когда у человека есть все, - тогда он по-настоящему и несчастлив.

Я хочу пожирать жизнь, а вы меня потчуете сахарной водицей для страдающих половым бессилием...

Вонь окопная– это ерунда, не нравится, не нюхай, а вот что здесь нет женщины – это существенно. Это – к добру не приведет. Суди сам, – командующий армией – старая песочница, и нам здесь устроили монастырь, – ни водки, ни женщин. Разве это забота об армии, разве это война?

Добро и зло суть понятия чисто философские.

... появился отец. Лицо у него было смущённое.

— Совершенно случайно купил партию верблюдов, — сказал он, не глядя Никите в глаза, — страшно недорого...

«Русский человек падок до всего праздничного: гулять – так вволю, чтобы шапку потерять; биться – так уж не оглядываясь, бешено. Смерть страшна в будни, в дождь без просвета, – в горячем бою, в большом деле смерть ожесточает, тут русский человек не робок, лишь бы чувствовать, что жизнь горяча, как в праздник; а шлепнет тебя вражеская пуля, налетел на сверкнувший клинок, – значит, споткнулся, в широкой степи раскинул руки-ноги, захмелела навек голова от вина, крепче которого нет на свете.»

Октябрьское небо плакало над русской землей, над голодными и цепенеющими городами, где жизнь тлела в ожидании еще более безнадежной зимы, над недымившими заводскими трубами и опустевшими цехами, откуда рабочие разбрелись по всем фронтам, над кладбищами паровозов и разбитых вагонов, над стародревней тишиной соломенных деревень, где осталось мало мужиков, и снова, как в дедовские времена, зажигалась лучина и уже постукивал, поскрипывал кое-где домодельный ткацкий станок.

Четыре года истребления человечества – пустяки в сравнении с тем, что готовится. Истребление революции у нас и во всем мире – вот основное… И тогда – всеобщая, поголовная мобилизация личностей, – обритые лбы и жестянки на руке… И над серым пепелищем мира – раздутый, торжествующий ужас…