В арбузном сахаре

В сердечных делах всегда так. Никогда не знаешь, что будет потом.

Я очень хотел спать, но не мог заснуть. Чем больше я хотел спать, тем меньше мог заснуть.
Я долго лежал в одежде на кровати, разглядывал горящий фонарь и тени на потолке и на стенах.
Обычно дружелюбные, сейчас эти тени угрожали мне, подступали все ближе, нависали слишком низко. Я так хотел спать, что глаза отказывались закрываться. Веки не шевелились. Это были статуи глаз.

Она сидела очень близко. Сквозь платье я чувствовал тепло ее тела. В моем сознании это тепло было такого же цвета, как платье — светло-золотистого.

ЭТО ВХОД В ЗАБЫТЫЕ ДЕЛА
ОСТОРОЖНО
МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ

Никто не знает, сколько лет Забытым Делам; касаясь нас стороной, они теряются в такой дали, до которой мы не можем добраться и не хотим.

Я полчаса ходил взад-вперед по мосту, но так и не нашел доску, на которую всегда наступает Маргарет и которую она ни за что бы не пропустила; даже если бы все мосты мира собрали в один огромный мост, она и тогда вставала бы на эту доску.

Мы — те, у кого нет обычного имени — очень много времени проводим в одиночестве. Так нам удобнее.

Я бросил на Кипятка презрительный взгляд, который скатился с него, как с гуся вода.

Я вижу сосновый лес и реки, что текут сквозь сосновый лес. Вода в реках холодная и чистая, там водится форель.
Есть реки шириной всего в несколько дюймов.
Я знаю реку шириной в полдюйма. Знаю, потому что измерил ее и просидел рядом целый день. После полудня начался дождь. Мы всё здесь зовем реками. Такие мы люди.

3. Тигры, и как они жили, и какими они были красивыми, и как они умерли, и как они говорили со мной, когда ели моих родителей, и как я говорил с ними, и как они перестали есть моих родителей, но моих родителей это не спасло, их уже ничего не могло спасти, и как мы разговаривали очень долго, и один из тигров помог мне с арифметикой, а потом они сказали, чтобы я ушел, пока они доедят моих родителей, и я ушел. Я вернулся ночью и сжег хижину. Так мы в то время поступали.