Выйди из пустыни. Рассказы и публицистика

Ибо хотя повесть о том, как мы страдаем и как наслаждаемся, и о том, как мы торжествуем победу, совсем не нова, мы должны слышать ее снова и снова. Другой нет, в этом мраке нет для нас другого света.

— Да, избежать страданий нельзя. Но люди бьются, барахтаются, идут на все, чтобы не потонуть в страдании, чтобы удержаться на поверхности и делать вид...

Он всю жизнь искал «что-нибудь поинтереснее», но так и умер, ничего не найдя.

— Иногда так жутко бывает на душе, вот ведь беда в чем, — сказал он. — Бродишь по этим улицам, черным вонючим, холодным, и поговорить не с кем, ни одной живой задницы нет, и хоть бы что где стряслось, и не знаешь, как от него избавиться — от этого урагана внутри тебя. Не можешь рассказать о нем и не можешь с ним любить, а когда, в конце концов, пробуешь прийти в экстаз и передать все в игре, оказывается, что тебя некому слушать. И приходится слушать самому. И ты слушаешь...

— По-моему, люди обязаны заниматься  именно тем, что их интересует — для чего еще они живут?

...они вырастали ужасающе быстро и больно стукались головой о низкий потолок своих реальных возможностей.

Сколько же она должна была перестрадать, чтобы так петь. Тошно делается, как подумаешь, что люди столько страдают.

По-моему, люди обязаны заниматься именно тем, что их интересует — для чего еще они живут?

Кое-кому удавалось избежать капкана, большинству не удавалось. Те, кто выбирался, всегда оставляли в нем какую-то часть себя, как иные животные, которые, попав в капкан, отгрызают себе лапу, чтобы уйти.

Большие окна никого не одурачат: не настолько они большие, чтобы создать простор там, где простора нет. Да окна и не волнуют тех, кто здесь живет, — для них куда интересней экран телевизора.

А они, эти мальчишки, жили сейчас точно так же, как в свое время жили мы, они вырастали ужасающе быстро и больно стукались головой о низкий потолок своих реальных возможностей.

До этого я никогда не задумывался над тем, как страшны отношения между музыкантом и его инструментом. Он должен наполнить его, этот инструмент, дыханием жизни, собственным своим дыханием. Он должен заставить его выполнять то, что он, музыкант, хочет. А рояль — это всего лишь рояль, столько-то дерева, проволоки, больших молоточков и маленьких и слоновая кость.

Ребенок знает: старшие не будут больше говорить, ибо, если он будет знать слишком много о том что было с ними, он раньше времени узнает о том что будет с ним самим.

Some moments in a life, and they needn’t be very long or seem very important, can make up for so much in that life; can redeem, justify, that pain, that bewilderment, with which one lives, and invest one with the courage not only to endure it, but to profit from it; some moments teach one the price of the human connection: if one can live with one’s own pain, then one respects the pain of others, and so, briefly, but transcendentally, we can release each other from pain.

— Извини, — быстро проговорил я. — Я беру обратно.
— Что ты берешь обратно?
— То, что сказал: что ты не моешь после себя ванну.
— Ни к чему тебе брать свои слова обратно, — упрямо проговорил отец. — Ты сказал правду. Человек никогда не должен брать обратно свои слова, если это правда.

Every time she came near me, she seemed to envelop me; she seemed deeper than water, as inescapable as air; I felt myself suffocating in the foul, sticky web she was spinning with her laughter.