Мы плачем, когда влюбляемся, но не в момент высшего счастья, а когда что-то не складывается: то есть человек оплакивает утраченную возможность стать защитником для кого-то, кому так нужна эта защита. Мы готовы плакать над могилами великих людей, которые, рискуя собой, защитили нас в те критические моменты, когда нам всем грозила опасность. Мы оплакиваем тех, кто добровольно отправился в мир теней ради того, чтобы защитить нас. Мы плачем над судьбой тех, кто сам нуждался в защите и не побоялся вступить в борьбу с силами зла ради того, чтобы защитить других. Все слезы так или иначе связаны с идеей защиты. Слез, которые не имели бы к этому отношения, не бывает.

В конце концов, какое ей дело до того, что о ней думают Чаннинг и компания его друзей и верных почитателей? Чаннинг вообще не замечал ее в школе, за все время учебы Шарлотта и говорила с ним только дважды — так какое ей до него дело? Чаннинг нынешней осенью не поедет поступать ни в какой колледж. Он вообще скорее всего никуда не поедет, а будет до конца жизни работать где-нибудь на бензоколонке, заправляя машины, жуя резинку «Ред мэн» и плюясь во все стороны. А если его вышвырнут с этой работы за профнепригодность и откровенный пофигизм, владелец лесопитомника из жалости пошлет парня в бригаду мексиканцев, которые давно уже выполняют самую тяжелую и низкооплачиваемую работу. Так и будет он болтаться между елками и пихтами, держа в правой руке бензопилу, а в левой насос для распрыскивания жидких удобрений и сгибаясь под тяжестью пятигаллонного бака с этой отравой, висящего у него за спиной. А по вечерам он будет, как лось во время гона, тяжело дыша, бегать за Реджиной и другими девчонками, которые уже знают, что всю жизнь проработают в отделе заказов лесопитомника Робертсона…

Согласно местной легенде, река получила название Новой по той простой причине, что первым белым человеком, увидевшим ее, был двоюродный брат Томаса Джефферсона Питер, и для него сам факт существования этой реки оказался большой новостью. Питер Джефферсон возглавлял группу топографов, занимавшихся съемкой местности в районе Аппалачей, а именно хребта Голубых гор. Добравшись до очередной вершины, он взглянул с нее на противоположный склон, и его взгляду открылся тот самый вид, который и по сей день очаровывает всех, кто впервые приезжает в эти места: широкая, абсолютно прозрачная река прорезает поросший густым девственным темно-зеленым лесом склон и вырывается к подножью Голубого хребта, который издали действительно кажется голубовато-синим.

Это были спортсмены еврейского происхождения. Да, да! Еврейские игроки из нью-йоркских еврейских гетто! Среди них…
– Нет, вы слышали? Обратили внимание? – сказал Джулиан. Его голос раздался из глубин образованного диванными подушками кожаного каньона, в который он глубоко погрузился. Прозвучавший вопрос был обращен ко всем присутствовавшим, но в первую очередь к Хойту, который восседал в лучшем кресле, по молчаливому уговору отведенном ему, самому героическому бойцу в Сент-Рее.
К славе, доставшейся ему после знаменитой «Ночи трахающихся черепов», добавились почет и уважение, завоеванные в драматическом поединке с самым большим игроком самой сильной в Америке команды по лакроссу.
– Обратили внимание на что? – перепросил Хойт – естественно, небрежным тоном, соответствующим его высокому статусу. Не дожидаясь ответа, он запрокинул голову и приложился к очередной, четвертой – или все-таки пятой? – банке пива. Вечно он сбивался со счета именно между четырьмя и пятью.
– На то, как их называют: «еврейские игроки» или еще как-нибудь в этом роде, – сказал Джулиан. – Никто из них, – он махнул рукой в сторону телевизора, – не скажет: «евреи», нет, обязательно – «еврейские игроки», «спортсмены еврейского происхождения». Ирландцев они так и называют ирландцами, итальянцев итальянцами, немцев немцами, шведов шведами, поляков поляками, но попробуйте назвать евреев евреями. Нет, им, видите ли, подавай «спортсменов еврейского происхождения». Такое впечатление, что назвать человека евреем, даже если он и есть самый настоящий еврей, – это… это… какое-то оскорбление. Скажешь так – и тебя автоматически зачислят в антисемиты.

Ознакомиться с творчеством Флобера ей посоветовала, естественно, мисс Пеннингтон. Узнав, что на ближайшей лекции по французской литературе будет анализ «Мадам Бовари», Шарлотта три дня подряд читала текст в оригинале. В целом язык Флобера показался ей четким, ясным и не слишком трудным для понимания, хотя в нем было использовано немало редких грамматических конструкций, разговорных оборотов, а также слов, обозначающих уже вышедшие из употребления предметы быта и детали одежды. За этими словечками Шарлотте пришлось полазать по словарям. Можно было бы, конечно, не обращать на них внимания, довольствуясь общим пониманием сюжета и персонажей, но она не могла себе этого позволить хотя бы потому, что Флобер, по ее мнению, уделял много значения точным и конкретным деталям, вкладывая в них большой смысл. В общем, за три дня Шарлотта проанализировала едва ли не каждую строчку, разобрала роман на фразы и слова, а потом собрала заново – и чего ради, спрашивается? Оказывается, больше никто, включая преподавателя, по-французски роман не читал. В голове у нее это просто не укладывалось. Да как такое вообще возможно?

Эдам попытался представить, сколько из шести тысяч двухсот студентов Дьюпонта в данный момент занимаются сексом. Представить себе – для него в тот момент означало обрести дар видения сквозь стены, за которыми его взгляд повсюду натыкался на трахающиеся, совокупляющиеся, занимающиеся любовью, имеющие друг друга во всех возможных позах парочки… повсюду: там, в спальне в общежитии Лэпхем – и там, в гостиной Корразерса – и там, на полу в пустой аудитории в корпусе Джайлз – и естественно, повсюду в растущих вокруг корпусов и общежитий кустах, потому что, обуреваемые похотью, все эти парни и девчонки просто не в силах подождать пять-десять минут, чтобы добраться до своих комнат и постелей, - и еще вот там, у черного хода в библиотеку: вероятность того, что их застукают, придавала сексу особый, почти фетешистский шик, против чего некоторые просто не могли устоять, - и вот посреди всего этого бардака стоит он, Эдам Геллин, превосходящий своих однокурсников в столь многих отношениях, и при этом… девственник. Старшекурсник Дьюпонта и при этом все еще девственник.

Новое поколение ученых – максималисты. Они… Давайте я лучше процитирую вам фрагмент письма, которое я получил по электронной почте на прошлой неделе от одной молодой, но очень одаренной и перспективной исследовательницы. Вот что она пишет: «Представим себе такую ситуацию: вы поднимаете с земли камушек и бросаете его. Затем по ходу полета вы наделяете этот камушек сознанием и разумом. Нет никаких сомнений, что этот камушек вообразит себя обладающим свободой воли и даст вам совершенное рациональное объяснение того, почему он принял решение лететь именно по такой траектории». Позднее мы еще вернемся к концепции «разумного, обладающего сознанием камушка», и вы решите сами для себя извечную человеческую проблему: «Неужели я действительно… всего лишь… камешек, наделенный кем-то способностью мыслить?» Нет сомнений в том, что ответ на этот вопрос играет решающую роль как для понимания представителями вида Хомо сапиенс их места в окружающем мире, так и для всей истории наступившего двадцать первого века. Как знать, не придется ли еще нашему поколению изменить наименование вида, к которому принадлежит человек, на «хомо лапис дейсиекта консия», то есть «человек – разумно брошенный камень», или выражаясь проще, как сделала моя корреспондентка, «человек – разумный камень».