Искушение существованием

Кажется, я нашла прототип кортасаровского Морелля. «Мореллиана» из «Игры в классики» до такой степени перекликается с сиорановскими страницами, полными блестящих афоризмов, но страдающими недостатком выводов, что сложно предположить, что Кортасар мог не читать Сиорана (Чорана, че!). Но если я все же ошибаюсь, то значит, есть что-то в парижском воздухе, порождающем эти убористые тексты, пропитанные отчаянием и кощунственным желанием осквернять так называемые общечеловеческие ценности.

Я не хочу оценивать Чорана (мне все-таки больше нравится использовать оригинальную румынскую фамилию, а не ее офранцуженную версию), потому что любая оценка будет определять только степень личной приязни или неприязни к суждениям автора. Я вытащила эту книгу из недочитанных и теперь, спустя примерно четыре года, прочитав ее, размышляю, что же вызвало в прошлый раз такое отторжение, что я не смогла продвинуться дальше 20 страниц. Пожалуй, Чоран сам все объяснил:

А ведь было время, когда, грезя о самоубийстве, я упивалась бы этими горькими и яростными страницами. «О разложении основ», работа, которой начинается сборник – это разрушение всего, что дорого человеческим существам, привязанным к своим мыслям, делам и творениям. Чоран критикует позитивизм и подвергает сомнению все и вся, но проблема в том, что он не может выйти из тупика двойственности, который неизбежно порождается нашим разумом, работающим по двоичной логике и маниакально плодящим дихотомии.

Трагедия автора в том, что он, отличаясь визионерским ясновидением, осознает двойственность как проблему, но не может выйти из нее. Он привязывается к отрицанию, и сам же признает, что отрицание – это обратная сторона утверждения, а значит – выхода нет.

Это агония разума, агония длиной в жизнь для одного человека, в историю – для человечества в целом. Разум, озаренный проблесками осознания, имеет склонность к самоубийству, но он никогда не сможет его осуществить, потому что разум не убивается разумом. Его может растворить только хаос, которому он отчаянно сопротивляется.

Если первое эссе – это ниспровержение всего, то второе, «Искушение существованием» – это дуалистический танец, метания между ненавистью к жизни и страстной любовью к ней и это колебания между вечностью и «слишком человеческим». Чорану дана глубина постижения при слабости духа, которая не позволяет оторваться от «милых» (читай – ненавистных) привычек, которые воспринимаются как приговор. Сидит в нем и страх западного человека, создавшего цивилизацию из ума: он боится потерять свое создание. Эмиль Чоран интуитивно тянется к восточной философии и в то же время боится ее.

Это неприятие ума, который видит для себя угрозу. Растворение в вечности – для него конец. Ошибка западных людей – это обращаться за спасением к восточной мысли: «В чем же состоит наш недуг? В столетиях внимания ко времени и поклонении будущему. В состоянии ли мы избавиться от этого с помощью китайской или индийской мысли?». Спасает не мысль, а практика, а восточные тексты – лишь комментарий к практике.

Отношения Чорана с Богом сложные: он как бы декларирует свое неверие, но настойчиво спорит с несуществующим Богом, критикует его, анализирует библейскую мифологию. Первородный грех, как ноющий зуб, не покидает сознание автора. Декларируемый им скептицизм препарирует снова и снова миф о падении. Он верит в падение человека и называет его «Падение во время». Из всех работ сборника именно эта понравилась мне больше всего. Это визионерское эссе балансирует между вечностью и сотворенным временем.

Боль как спасение. Чоран воспринимает боль как проводник прозрений, и он прав в том, что боль заставляет нас чувствовать реальность, но привязанность к боли создала ту садо-мазохистскую модель мира, в которой мы живем. И еще одну боль изливает Чоран – боль человека пишущего: «…ибо что такое слово, как не символ вакуума?» Слова бессильны и дискредитированы многократным употреблением, но у нас нет ничего кроме слов.

Еще раз оглядываясь на прочитанное, я понимаю, что в первый подход меня отвратил от чтения не смысл, а тон написанного: эта жалоба, эти проклятия, эта ненависть и в то же время интимность описания отношений человека с миром. Трудно принять свою никчемность, и Сиоран одушевляет даже пустоту, приписывая ей человеческие свойства. Он лучше будет терпеть боль и отождествляться с ней, чем растворится в безличности и безосновности.

Вещи не имеют сущности, а то, что мы о них говорим, имеет отношение только к нам самим. И мы тоже не имеем сущности, но наделяем себя всяческими атрибутами из страха перед пустотой. Эта мысль невыносима для большинства людей, и они, как говорит Чоран, стремятся максимально заполнить эту пустоту действием, не осознавая его абсурдности.

Чоран осознает и эту пустотность всего, и свою неспособность ей сдаться. Человек неизбежно терпит поражение во всех попытках метафизики, и только создание новых иллюзий позволяет ему сохранить рассудок.

Чоран не любил, когда его называли философом, в своих суждениях он часто противоречит себе, но то, как метко он умеет выразить мысль, вызывает восхищение. Любое его эссе можно почти целиком раздергать на цитаты.

Читать Чорана быстро невозможно. Только тот, кто отравлен миром или находится на грани самоубийства, может глотать такие книги запоем. Эссе Чорана хорошо читать по нескольку страниц в день и обдумывать, поэтому я, взяв эту книгу во флешмобе «Нон-фикшн», потерпела фиаско и попала в должники. Читайте гениального румына, не торопясь, и возможно это чтение станет прививкой от безысходности существования по методу от противного.

«…Его думы вспахали сознанье, как острые бороны,
Обрекая навек на пленение: верить и быть.
Мою голову сносит наотмашь мышление Чорана,
Моё сердце полно безответным желанием жить» (Л. Баграмова).

Эх, какая жалость, что я не знаю французского! Это невыносимо, трагически прекрасно звучит по-русски, но я всю жизнь, с первой прочитанной философской книги, была убеждена, что философский трактат надо читать именно на том языке, на котором он был написан, чтобы чувствовать и воспринимать мысли такими, какими их думал и выражал автор. Мой отец когда-то привёз из Франции «Признания и проклятия» и «Соблазн существования» Э.М.Чорана, читал сам и переводил мне отдельные фрагменты, которые я записывала для последующего обдумывания – это была моя «философия впрок». Прошли годы, и когда я вдруг увидела на обложке сломанный лист-дерево Р.Магрита и русскую надпись «Сиоран. Искушение существованием», что-то во мне сработало на уровне команды «купить-вспомнить-прочитать-обдумать». Я достала старые записи и погрузилась в чтение, почти как в ностальгию по себе.

Это – не очень привычная философия. Она предстаёт очень мозаично, фрагментарно, провокативно и очень нервно. Это - как беседовать с умным, но глубоко от тебя отстранённым человеком. Философ как бы и говорит с тобой, адресуется тебе, и всё же – это не о тебе, не для тебя, не с тобой, а о нём или о ком-то, столь же далёком от тебя, от живых моментов твоей живой жизни. Он метит свои афоризмы в тебя, но как бы поверх тебя, не видя тебя, смотря сквозь тебя. И тем не менее в каждом коротком тезисе звенит высочайшее напряжение – никакого вам «лукавого мудрствования», почти «жёсткий депрессняк». Это - философия под напряжением: «не подходи - убьёт». Такая философия - не вполне «моя». Моя привыкла восходить по русско-идеалистическим «завиткам логоса» и ещё больше - качаться в состоянии dolce far niente на постмодернистски-экзистенциальных «паутинах смыслов». И если вы тоже любитель Хайдеггера, Фуко или Барта, то вам почти нечего делать на страницах Сиорана - готовьтесь к безмолвному внутреннему отпору, спору и непониманию. Хайдеггер будет обвинён в словоблудии, Сартр – в эпигонстве, Фуко – в кретинизме, Барт – в претенциозности и манерничании. Достанется даже Фрейду, теория которого получит нелестный эпитет «квазинаучная порнография», а сам он будет пойман на стремлении заполучить ключ от того, от чего и вовсе нет ключа. Может быть, тезисы Сиорана - это даже и вовсе не философия, а, скорее, очень полемичная поэтика философии, дрейфующая от нигилизма к скептицизму, а от скептицизма – чуть ли не к буддизму.

Наверное, философы как-то иначе воспринимают тексты Сиорана, для меня же они оказались его философией самого себя – одинокого и несчастного, стоящего на грани патологии, философией под знаком пессимизма, отчаяния и смерти, философией угрюмого созерцания... в котором, как ни странно, я находила осколки, обрывки, клочки собственных не до конца додуманных мыслей, настигающих меня, как и любого человека, в час между Волком и Собакой.

Сиорану, наверное, лучше всех удалось почувствовать пресловутую тревожность бытия, и эта застигнутость непредсказуемо печальным бытием заставила его неожиданно романтизировать и интеллектуально возвысить тревожность, страх, пессимизм. Это интересно читать и обдумывать наедине с самим собой. Это очень хорошо написано, хочется растащить на цитаты. Несмотря на мотивы безнадежности, грусти, покинутости, эта философия странно терапевтична – читая, ты перестаёшь бояться, что чего-то не успеешь и не сделаешь в жизни, что тебя покинут-предадут-предоставят самому себе, что ты не достигнешь совершенства в несовершенном мире, что твои попытки вырваться за фрейм судьбы обречены на поражение, что тебе, как и любому человеку, вообще не суждено ни в чём достичь спасения и счастья… Ты просто перестаёшь думать об этом и начинаешь больше ценить те мгновения жизни, когда ты есть, когда ты живой. Твой образ «Я» претерпевает значительные коррекции. Ты уходишь от жёсткого целеполагания и мотивации достижения. Ты занимаешь спокойно-отстранённую позицию в отношении поисков смысла, истины - почти как Алёнушка из русской сказки, лежащая с камнем на дне ручья: «Что воля, что неволя, всё равно…». Книга и сама - зыбкая, колеблющаяся, как чьё-то смутно узнаваемое отражение в сумерках в холодной воде. Наверное, для обычного человека смысл её чтения – в настроении, которое колышется от ужаса и отвращения до слиянного с бытием тихого и смиренного равнодушия к тому, что было, есть и будет с тобой… Наверное, где-то здесь проходит граница осознания необходимости себя, желания жить и собственной свободы. Вот только свободы от… или свободы для…?

Я бы сказала, что Эмиль Чоран скорее постмодернист, чем модернист, поскольку он, в традициях Ницше, в значительной степени сосредотачивается на потере Бога и её разветвлениях. В то время как Ницше утверждал, что отсутствие Бога требует чего-то, чтобы заполнить пустоту (например, воля к власти или сверхчеловек), Чоран, кажется, подразумевает, что завеса разорвана, волшебник за занавеской — маленький человечек, говорящий в микрофон, и мы никогда не сможем этого развидеть. Это ни в коем случае не злорадство, и технически это не пессимистично; это что-то другое. Здесь нет учащённого сердцебиения и дёргания за волосы с широко открытыми глазами нигилизма, здесь есть что-то совершенно другое. Что-то, что, хотя и смирилось с плаванием по течению в океане, решает откинуться на спинку кресла и петь звёздному небу, потому что Чоран и так страдал бессонницей.

Эмиль справедливо указывает на то, что люди, которые так рьяно оторвались от животного царства и от самой природы (оба из которых были целью и основой пресовременности), теперь потеряны. Раньше считалось, например, что в христианском контексте быть «не от мира сего» было хорошо, потому что это подразумевало другой мир, с которым вы могли бы иметь отношение («Мы здесь всего лишь пилигримы»). С разочарованием модернизма, завершившимся в постмодернизме, уже невозможно восстановить это очарование. Если падение в грех было падением в битву с самим Богом, то падение разочарования было падением в сартровский ад, где ад — это другие люди, даже, как сказал бы Чоран (сделав еще один шаг), ад — это мы сами разведённые от старых путей и оторванных от истинного общения с другими.

Я впечатлена знаниями автора в области богословия и его удивительно уважительным подходом к христианству и религии. Он признаёт его добродетель, другими словами, то, как оно поддерживало нас в здравом уме, но он не злорадствует по поводу его увядания и не сетует на него как таковой. Он сетует на все более широкое безумие, вызванное отсутствием религии.

Второе эссе начинается с остроумного осуждения «цивилизации» и того, как «просвещение» «примитивных» (или обращение в язычество) на самом деле просто заражает их той же болезнью, что и вы, это ревность к их незапятнанной реальности и принуждение им страдать так же, как и вам. Вы видите отсутствие у них медицинской помощи и предполагаете, что ипотека, самоубийство и депрессия лучше, хотя на самом деле их может и не быть

Есть ещё несколько эссе разного содержания, но первоначальный огонь, разгоревшийся в первых двух эссе, продолжал тлеть дотла до последнего эссе.

«Выпасть из времени», возможно, самая животрепещущая из всех тем, составило последнее эссе, которое было абсолютным проявлением силы.

В целом Чоран меня приятно удивил; его часто изображают каким-то нигилистическим скрягой, который является каким-то фаталистическим пророком гибели, в то время как на самом деле я нашла его очень привлекательным, очень тонким и лёгким для понимания, несмотря на его обширный словарный запас, и откровенно приятное чтение. Он очень хорошо понимал христианство и религию в целом, не пренебрегал несправедливо и был категорически против некоторых мёртвых идеологий вроде сциентизма и прочей чепухи. Философ, с которым должен быть знаком каждый и с его работами.