Темные аллеи. Повести и рассказы

Хорошо только короткое счастье

«Эх, и нищета же кругом! Дотла разорились мужики, трынки не осталось в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду...Хозяина бы сюда, хозяина!»

«...нехороша смерть на рассвете ненастного осеннего дня, в старом уездном городе!»

«Нету во всем свете голее нас, да зато и нету охальнее на эту самую голь. Чем уязвить? Бедностью! «Черт! Тебе лопать нечего...»».

«Народ! Сквернословы, лентяи, лгуны, да такие бесстыжие, что ни единая душа друг другу не верит! Заметь, - заорал он, не видя, что зажжённый фитиль полыхает и чуть не до потолка бьет копотью, - не нам, а друг другу! И все они такие!»

На дворе зги не видно в белой метельной тьме, но дорога лошади знакомая, пустил ее наугад, и не прошло и полчаса, как зачернели в этой тьме гудящие дубы над заветной избой, засветилось сквозь снег ее окошко.

Потом читал Ренана.
«L'homme fut des milliers d'annees un fou, apres avoir ete des milliers d'annees un animal» [Тысячелетиями человек был животным, чтобы потом еще тысячелетия провести в безумии – франц.].

И неправдоподобно огромны и великолепны были черные ресницы - подобие тех райских бабочек, что так волшебно мерцают на райских индийских цветах...

Тонкое, смугло-темное лицо, озаряемое блеском зубов, было древне-дико. Глаза, долгие, золотисто-карие, полуприкрытые смугло-коричневыми веками, глядели как-то внутрь себя - с тусклой первобытной истомой.

- А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не понимал - то ли это от гиацинтов на столе так чудесно, молодо, свежо пахнет или от вас... Вот с тех пор я и заболел. И вылечить меня можете только вы.

- Кума...

• Что, кум?
• Знаете, какая история: у одного человека сердце ушло из рук и он сказал уму: прощай!
• Как это сердце ушло из рук?
• Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт.
• Знаю. Но что значит сердце ушло из рук?
• А это значит, что человек влюбился. Вот как я в вас.
• Похоже, что и вы сказали уму: прощай.
• Да, кума, сказал.

"Если бы сейчас вдруг постучали в дверь и она вдруг вошла, спеша, волнуясь, на ходу объясняя, почему она не телеграфировала, почему не приехала вчера, я бы, кажется, умер от счастья! Я сказал бы ей, что никогда в жизни, никого на свете так не любил, как ее, что Бог многое простит мне за такую любовь...!

- Ну что, напрощался? Я все слышала. Мне больше всего понравилось, как она ломилась ко мне и обложила меня стервой.

За черным окном огненной ведьмой неслись назад крупные оранжевые искры, мелькали освещаемые поездом белые снежные скаты и черные чащи соснового леса, таинственные и угрюмые в своей неподвижности, в загадочности своей зимней ночной жизни.

...Всегда кажется, что где-то там будет что-то особенно счастливое, какая-нибудь встреча...

...радостный страх нашего общего счастья быть возле друг друга.

Ах, милый, никакая я не Медуза, я просто баба и к тому же очень чувствительная, одинокая, несчастная, но поймите же меня - ведь и у курицы есть сердце!

Побойтесь Бога, подумайте, кого вы любили! Искать его, мстить ему? За что? Вы не девочка, должны были видеть, кто он и в какое положение вы попали.

Встретиться с ним, дать ему пощечину и тому подобное - очень глупая мечта, и знаете, когда я поняла это уж как следует? Вот только сейчас, благодаря вам. Стала рассказывать и поняла...

"Я видела вас на балу в Воронеже... Как еще молода я была тогда и как удивительно несчастна! Хотя разве бывает несчастная любовь? Разве самая скорбная в мире музыка не дает счастья?..." "Натали"