Повседневная жизнь Москвы в XIX веке

Современник рассказывал, что приволжские помещики, приехав с этими целями в Москву и «застав трактиры и рестораны уже закрытыми в виду позднего ночного времени, нередко ехали прямо к полицмейстеру, будили его, забирали с собой, и этот представитель власти, не меньше их любивший кутежи, приказывал открывать трактир или ресторан, особенно излюбленный компанией, распоряжался о доставлении цыган, и начинался кутеж, длившийся иногда с небольшими перерывами для необходимого отдыха несколько дней подряд».

Популярность чая в Москве вскоре стала таковой, что москвичей за глаза начали звать водохлебами, и было за что. Чай пили дома, в большинстве семей по нескольку раз в течение дня. Чай предлагали всем приходящим в гости и по делу (и отказываться не полагалось). Чаем торговали все трактиры. Чай «пили утром; пили днем; пили, чтобы согреться; пили, чтобы освежиться; пили, чтобы подкрепиться — по какой только причине не пили! Самовар следовал за самоваром, а то и сразу кипятили два самовара» .
Средний московский «водохлеб» за одно чаепитие выпивал до 30–35 стаканов, а еще помимо основательных чаепитий были быстрые, на ходу, когда забежишь к соседям или куда по делу, но эти совсем формальные — по два-три стакана или чашки, не больше. В гостях считалось неприличным выпить меньше трех чашек.

С 1860-х знаменитое на всю Москву злачное место было на Немецкой улице, рядом с одноименным рынком. Называлось оно «Амстердам» и принадлежало Никите Герасимовичу Соколову. Этот трактир, как свидетельствовал современник, «вмещал в себя всю, так сказать, практическую энциклопедию распутства, начиная с гомерического пьянства, продолжая самым гнусным, циническим, нагло откровенным развратом и кончая азартными картежными играми всех типов: играли и в трынку, и в три листика, и стуколку, и в банк, и для всякой игры и для каждого стола имелся вполне достаточный запас опытных шулеров, состоявших при трактире по особым поручениям, на полном хозяйском иждивении. По таким же поручениям и на том же иждивении состояло полчище разного достоинства девиц, начиная от приумытых певичек и арфисток до обыкновенных уличных проституток, занимавших особое обширное помещение под вывеской меблированных комнат в отдельном от трактира доме, но обязанных долгом службы все вечера и ночи проводить в залах „Амстердама“ на предмет уловления охотников до дешевой женской ласки — в свои сети, а бумажников их и кошельков — в сети антрепренера. Бесшабашное веселье, всенощная музыка и пение, не прекращающаяся картежная игра и никогда не запиравшиеся двери „Амстердама“ быстро создали ему такую популярность в среде московских гуляк и кутил, что любой из них считал за стыд подолгу не бывать в „Амстердаме“, не разделить времени с какой-нибудь из его прелестниц и не попробовать счастья в его беспардонной карточной игре» . О популярности заведения свидетельствует, в частности, то, что выражение «дама из „Амстердама“» одно время было в Москве нарицательным.

Когда император вступил в этот зал, городской голова Михаил Леонтьевич Королев, степенно поклонившись, подал ему хлеб-соль на серебряном блюде, специально к этому случаю заказанном в известной ювелирной фирме Сазикова.
Государь благосклонно принял подношение и, обратясь к голове, спросил:
— Как твоя фамилия?
Королев понял слово «фамилия» в принятом у купцов смысле — «семья» и отвечал:
— Благодарение Господу, благополучны, Ваше Величество, только хозяйка малость занедужила.
— Ну, кланяйся ей, — с улыбкой сказал государь, — да скажи, что я со своей хозяйкой приеду ее навестить.
И ведь приехал! Смущенная купчиха подавала в гостиной чай императрице, а Александр II милостиво и долго говорил и с хозяином, и с собравшимися по такому неслыханному поводу первейшими московскими купцами.