Что может быть лучше романтического вечера.. наедине с книгой?
Включил на телефоне Blank & Jones: Happy Dreamer. Зажёг ароматические свечи, два бокальчика с красным вином на столе.. и мой кот Барсик, с трогательностью Наташи Ростовой, которую вот-вот пригласят на бал, доверчиво смотрит на меня с верхней полочки: ах, так даже Наташу Ростову не приглашали на бал — с полки! Словно мы — ангелы.. и наши тени-дервиши танцуют на потолке, вместе с люстрой, словно и она — ангел, который светится от счастья.
- Доктор.. я, кажется.. извращенец.
- В чём это выражается, Саша? Устроить романтический вечер с книгой, это ещё не извращение, пусть даже и с развратной книгой.
- С Барсиком, доктор..
- А какая разница? (голосом Вити Сухорукова из фильма — Брат 2).
- И с Филипом Ротом. Да не в нём дело, доктор. Знаете, есть поцелуи французские, татарские, испанские..
А есть — русские. Вот они.. самые странные. Поцелуи-лунатики.
- В каком смысле, Саша? Надеюсь, вы меня сейчас не поцелуете?
- Я обвёл в книге Рота, некоторые места. Очень интимные. А надо сказать, что это очень интимная книга. На обложке её даже написано: "одна из самых грязных книг, когда-либо опубликованных."
И подпись:
The New Yorker.Но читается это так, словно шкодный лопоухий мальчишка оставил эту надпись на двери милой и одинокой учительницы.
Доктор.. может я и правда, извращенец? Потому что я не нашёл в книге ничего грязного. Наоборот, возникло ощущение, словно я съездил в деревню к бабушке, искупался в чудесном пруду (три раза там тонул), весело побегал бы от чудесных собак (они меня два раза догоняли), полазил бы по роскошному, как Моника Беллуччи, утром, когда нежно потягивается в своей лиловой пижамке — дереву (клён) — три раза падал с него.
Поцеловал бы чудесную девочку, с удивительными глазами, чуточку разного цвета (вот шрам от ножа, доктор).
Ах, деревня, детство… Ну какой тут разврат? Разве что увидишь нечаянно, как дед Егор, пьяный, ловит рыбу. Не дойдя до речки..
Я не понимаю, откуда такой грубый маркетинговый ход? Зачем это? Грязная книга??
Грязная книга, в моём понимании — это книга, которая упала в лужу. Или вы оба упали в лужу, и вы оба — грязные грешники. С улыбками до ушей, словно улыбка вот-вот перерастёт в зачатки исполинских крыльев.
Или «грязная» она потому, что там вещи называются своими именами? Доктор.. если утконоса, назвать утконосом, это будет грех? Если розу, назвать — розой, а женский половой орган — по-русски, нежно, это разве «грязно»?
Почему бы не написать на книге: эта книга.. одна из самых грустных, из когда-либо опубликованных.
Мне всегда было интересно: а что было бы.. если вот такую «развратную» книгу, дать почитать — ангелу?
Какими глазами он увидит её? В скольких измерениях красоты и боли он её прочитает?
Я даже думаю, что он не увидит там и тени греха. Лишь свет, улыбку крыльев и боль души. И нежность.. бесприютную нежность, похожую на крыло, страдающее лунатизмом, блуждающее в ночи возле постели влюблённого, несчастного человека.
Ну честно, где грязь? В чём, грязь? В сексе? Но разве секс может быть грязным?
Это мне напоминает случаи, когда девушки, скушав вишнёвое пирожное на ночь, считают себя грешницами.
В одной книге 18-го века я читал, как монах рассказывал, что ему в этом «страшном» грехе исповедовалась одна монашка.
Как писал Перси Шелли: для чистых — чисто всё.
А «грязно», можно произнести и самое светлое слово — любовь. Большинство людей смертельно грешат в моём понимании, когда бросаются таким словом, обманывая себя и других.
Грязно и развратно, в моём понимании, это когда человек изнасиловал красоту, с самодовольной улыбкой на лице: т.е. прочитал Достоевского, Набокова или Толстого, так, что словно бы изнасиловал красоту, прочитал Бессмертное и Божественное — как газету.
Где грязь, доктор? Когда мужчина целует женщину в разных интересных местах? Или женщина, целует мужчину в разных местах? (не говорю, интересных, потому что у мужчин, в отличие от женщин, совсем нет интересных мест, есть грустные и забавные… как — Добби, из Гарри Поттера).
А для чего нужны поцелуи? Была бы моя воля.. я бы хотел поцеловать женщину там, где она и не ожидает поцелуев.
Вот бы мой смуглый ангел, с которым я (мы!) расстались, улыбнулся бы, если бы вдруг поцеловал у неё.. не грудь, и не милое лоно, а, например.. её боль, или одиночество, память о детстве, или.. или.. обнажённое сердце.
Вот где интимность, доктор. А поцеловать лоно женщины, или то, что рядом — это милая норма, почти такая же, как цветы вдоль дорог на Руси.
По ночам, тоскуя по смуглому ангелу, я мечтаю так, перед сном, обнимая подушку: я стану доктором.. моя любимая попадёт ко мне на операционный стол: операция на сердце. И я.. втайне от всех, поцелую её в открытое и влажное сердце.
Доктор.. почему тело человека так нелепо устроено, что в ссоре, женщину нельзя поцеловать в обнажённое сердце?
Думаю, если бы ангел читал роман Рота, для него было бы бОльшим развратом — такие качества, как — обида, жестокость, эгоизм, гордыня.
Я искренне верю, что эти качества людей, от века распинающие любовь, для ангелов — много развратнее орального секса, обоюдного, и многих других видов «грязного» секса.
И что же вы думаете, доктор? Люди, совершенно не стесняясь, занимаются этими развратными обидами и гордынью, при людях, при своих бабушках даже, при детях, в храмах даже!!
А это не снилось даже Маркизу де Саду!
И кто тут развратник, доктор? Кто??
Читая роман, мне в какой-то миг представилось, что, по сути, роман Рота — это роман де Сада, который дали переписать одинокому и несчастному ангелу-отшельнику, живущего на необитаемой планете, со смуглым крылом, словно Робинзон — с Пятницей.
Доктор.. как вы думаете, можно ли заняться сексом — с крылом?
Я занимался, доктор. Это мой смуглый ангел.. живущий в Москве, на 23 этаже, чуть левее от Пояса Ориона.
Мне и правда кажется, что роман Рота — это идеальный роман де Сада, очищенный от его тупости и самого глупого разврата, похожего на аутиста, играющего в поломанные кубики.
Роман Рота — бесконечно нежнее и умнее в этом плане: там есть всё, что есть у де Сада, но словно бы переведённого с человеческого и звериного, на язык одинокого ребёнка, на язык души-Маугли.
Здесь и богоборчество и поиск свободы совершенной и поиск себя и солипсизм секса, когда ты фактически насилуешь уже не кого-то другого, и даже не «призрак своей матери», как в романе Рота, ибо Эдипов комплекс, привёл несчастного героя, к этому: он попытался изнасиловать девушку, похожую на свою маму (надо сказать, весьма забавно, пытался).
Нет, всё это заканчивается насилием над собой, в том числе и сексуальным.
Мне кажется, Рот, внимательно читал два романа Набокова: Лолита и Отчаяние. Потому что в его романе, улыбчивым эхом отозвались два этих романа: Отчаяние — про то, как один бедолага-арлекин, встретил своего двойника и захотел его убить: всё равно ему за это ничего не будет. Концовка романа Рота — это милый диалог с Набоковым.
Что касается Лолиты.. то герой Рота, — Александр, половину книги путешествует на машине, по отелям — с девушкой, с игривым прозвищем — Манки (обезьянка).
Как известно, замысел Лолиты, возник у Набокова, когда он увидел передачу, где мартышке в клетке дали карандаш и бумагу и она нарисовала.. прутья решётки.
Думаю, если бы такой карандаш дали Александру — он нарисовал бы то же самое. Ну.. и мужской член — за решёткой (ширинки?).
Герой романа, так же как и Гумберт в Лолите — ненадёжный рассказчик (многие ли это заметят, во время чтения?).
Интересно заметить, что эта милая Манки, подруга нимфоманочка Александра, ментально — девочка. И почерк у неё и ошибки в письме — как у девочки.
Но по сути, Манки — это эротическая стигмация образа души самого Александра: это он сам.
В сексуальном плане, эта девушка — его мечта. Но он её безумно стыдится: потому что она невежественная и.. по сути — проститутка.
Но мечтает быть чудесной матерью и женой. Мечтает начать новую жизнь, с любимым… и потому позволяет ему — Всё. Даже секс втроём.
Герой Лолиты — Гумберт, ведёт закадровый диалог с присяжными, исповедуясь им. Небесными «присяжными». Ибо они — с крыльями.
А герой Рота, исповедуется доктору.. но иногда странно оступается, называя доктора — «ваша честь» (оммаж Набоковской Лолите).
Доктор.. знаете, какие места я выделил карандашом в романе, которые потом целовал.. вместе с Барсиком? (это ведь не разврат, доктор? Не разврат.. что я насыпал валерьянку на страничку романа Рота, и мы оба нежно целовали, лакали красоту на страничках, оба, — уверен, что оба! — мечтая при этом, о смуглом московском ангеле?)
Доктор.. вы думаете, что я такой банальный развратник, что отметил карандашиком.. обычные места, с описанием секса?
Нет! Я настоящий развратник! Я отметил.. как однажды, когда Александр был ребёнком (4 года), его мама гладила одежду и взглянула в окно и перестала гладить и сказала сыночку: смотри, настоящее осеннее небо..
Для мальчика, это были первые «стихи». Лучше, чем стихи Китса.
- Вы только это отметили карандашиком, Саша?
- Честно, доктор?
- Честно.
- Ну, если честно.. был в романе один эпизод. Александр, пришёл в ресторан со своим смуглым ангелом.
Сделали заказ, мило ворковали… девушка не выдержала (нежности, разумеется), сбегала в туалет, и вернулась (что нормально, согласитесь, доктор). И протянула пальчики свои — Александру. Пальчики - нежно и пряно пахли её лоном.
И пока они ждали «ужин», Александр всё это время нежно целовал милую и сладкую ручку смуглого ангела.
Где здесь грязь, доктор? Это ужасно мило и забавно. Это так же романтично, как и первый бал Наташи Ростовой, или как чистый и высокий Болконский лежащий на поле Аустерлица и смотрящий в раненое небо. Точнее, раненый Болконский лежал на поле и смотрел в чистое и высокое небо..
Но мне и этого мало, доктор! Я.. извращенец? Неизлечимый?
- Что, мало вам, Саша? А что бы вы хотели, если не секрет?
- Ну, например.. что бы мой смуглый ангел, окунул свои милые пальчики..
- Говорите, Саша..
- А нас никто не подслушивает, доктор? Дверь закрыта?
- Никто, половина Лайвлиба, и всё. И санитары. Они похожи на ангелов, не правда ли, Саша? Это не смирительные рубашки, не бойтесь: это крылья..
— А не наоборот?
- Нет, что вы.. какая глупость.
- Так вот, мой смуглый ангел… улыбается мне, и ласково окунает свои чеширские пальчики… пальчики..
- Возьмите платок, Саша. Вы вспотели.
- Спасибо, доктор. Пальчики превращаются, превращаются..
Доктор, почему я вдруг заговорил голосом Андрея Миронова? Помните? Брюки превращаются..
- Во что, Саша, превращаются пальчики вашего смуглого ангела?
- В пёрышки! Ах, как было бы славно, как самый нежный секс.. если бы она окунула свои пальчики, в воспоминания детства, или в своей тёплый сон о нас, похожий на сирень после дождя, или.. или.. чтобы два раза за жизнь, женщина имела дар, коснуться рукой своего обнажённого сердца, и протянуть мужчине — свой влажный, в нежной крови — пальчик, чтобы он его поцеловал… чтобы мужчина видел боль женщины!!
Ах.. если бы женщина могла окунуть пальчик в свою боль и тоску, и протянуть этот пальчик потом.. мужчине. Вот где настоящий секс! Поцеловать боль женщины! Хотя бы.. язычком, лизнуть боль женщины! Или.. молчание женщины!!
В романе есть один удивительный эпизод.
Александр и его милая, смуглая нимфоманочка — Манки, поехали на машине в Вермонт, и остановились на трассе.
Красота пейзажей.. осень, листопад. Конечно, всю прелесть этого момента оценит тот, кто знает стихи Китса, который нежным призраком присутствует там.
Если бы для дегустации романа Рота, нужно было дать один эпизод, я бы дал этот: в нём и эротика и нежный юмор и.. бесприютная нежность.
Александр спрашивает свою милую Манки, хочет ли она послушать стихи?
Та говорит: ты же знаешь, я ни-че-рта не понимаю поэзию.
А про что стих? — тут же спрашивает она (ах, женское любопытство.. это уже — поэзия!).
И Александр говорит ей: ну.. про то, как лебедь занялся сексом с девушкой.
Манки качает головой и улыбается: какая пошлятина.. ладно, читай.
Ах.. а он что, лижет у девушки?? Лебедь? Ну дела..
Тут любопытна акустика. Манки — милейшая, но необразованная девушка-нимфоманка, с душой ребёнка.
Она не знает, что это — чудесный миф, о Леде и Лебеде, в которого превратился Зевс, чтобы овладеть недоступной нимфой.
И это прекрасно и поэтично, даже в плане того, что учит, как даже бог, в любви, может умалиться, отречься от своего могущества и эго, и стать простым.. лебедем, ради любимой, не важно, хоть травкой под её ногами. Это горний секс, вечная красота любви, которой вдохновлялись и художники Кватроченто и Прерафаэлиты.
А для девушки-Манки — это милая пошлятина.
Вот так и мы смотрим порой на «разврат», на подобные романы, или на секс, на пол: читая его как «газету», не понимая, горней и невинной природы пола, секса.
Знаете какая реакция была у Манки на этот стих Йейтса? Она стала мокренькой.. Там.
Александр с улыбкой сказал своему смуглому ангелу: ты гениально понимаешь поэзию!
Ну разве это не забавно? Не мило? Да в этом эпизоде дух самой древней Греции, невинной и озорной.
Если бы пол, мог иногда быть цветами, невинными, и от поэзии или красоты цветения сирени, у девушки бы вдруг расцветал чудесный цветок на плече..
Только идиот и пошляк, считал бы это развратным и грязным. Было бы пошлостью и грехом, прятать этот цветок, уродуя его ранимую красоту.
Роман в этом плане удивителен тем, что в нём — очень много юмора, и он чудесно скрашивает и смягчает многие интимные и грубые моменты.
Я даже думаю, что юмор и смех — это нежная эманация крыльев ангелов, которые смягчают наши грубые мысли и разврат самой жизни.
О чём роман? Половина книги — о еврейском несчастном.. но очень забавном мальчике, который мучается, как гадкий утёнок, в еврейской забавной семье, ненавидя и еврейство и еврейского бога, и Христа..
Он пытается стать как все: словно бы окуклившись из своего еврейства.
Разумеется, это роман чуточку о большем: обо всех нас, как наше «еврейское семейство», и не важно, как оно называется — мораль, сомнения, «норма», «мужское и женское», в своей гиперопеке, уродуют наши души и судьбы, детство и душу, образуя узлы в судьбе, мазохизм, перерастающий в девиации в сексе или в муки судьбы, порой похожей на развратный секс.
Быть может имя чудесной мамы Александра — Софа, отсылает читателя к образу Софии? К мудрости божьей? А значит мы видим экзистенциальный бунт измученной души ребёнка, против самой лживой логики вещей этого безумного мира, желание того, что бы этим грёбаным миром, правила не тоталитарная мудрость, а — любовь?
Не так давно, на лл, подруга Оля, написала интересную рецензию на этот роман Рота, и в комментариях, в полушутку сказала, что, читая роман, она представляла меня, на месте гг - Александра.
Шутки шутками.. но Оля в чём-то права. Нет, сам герой — это почти максимальная моя противоположность, просто странно, что многие события в его жизни.. и сексуальные в том числе (молчи, Саша!!) так странно совпадали с моей жизнью. Как в детстве, так и в зрелости.
Уморительно было читать о том, как маленький Александр мучился онанизмом.
Это была прям битва с драконами. Понятно, всех из нас в детстве, затронул этот Вьетнам гормонов, и многие из нас ранены там и даже имеют «шрамы».
Просто некоторые.. ранены больше других. В этом плане я и герой романа, ранены сильнее большинства.
Ну разве у большинства, потеря девственности бывает столь комичной и абсурдной, как у героя романа? Мальчик… «брызнул» себе в глаз. Причём он был не один, а — с девочкой. Это стыд и позор. И смех девочки, словно смех грозного ангела в Эдеме.
Или когда маленький Александр тайно мастурбирует в туалете, а его еврейская и любопытная мама, ломится в туалет, думая, что сыночку плохо, и несчастный Александр от страха.. «брызгает» в лампочку и жмурится, словно осколки полетят на него.
Смех смехом, но и тут, Рот использует апокалиптические тени, прежде всего — нравственную, нарциссическую слепоту, страх слепоты, как и в случае, когда мальчик нечаянно кончил себе в глаз: разумеется, чуткий читатель, тут не только улыбнётся, но и вспомнит об Эдипе, который в отчаянии ослепил себя, узнав, что его жена — это его мать.
У меня было порой ощущение.. что Рот пишет про меня, и что люди узнают мои тайные грехи в детстве и зрелости.
Хотя причины — совсем другие, чем у героя.
Я бы мог как в школе, встать из-за парты и продолжить рассказ Александра Портного, и читатели ничего бы не заметили.
Доктор.. нас точно никто не подслушивает?
- Точно, Саша. Валяйте, говорите.. всё.
- Когда я был подростком, как и многие мальчики, я дружил с онанизмом.
В романе это и правда смешно, доктор. И мне порой казалось, что онанизм мальчика — похож на Добби, из Гарри Поттера: это милое, худенькое и тщедушно-трагическое, нелепое существо, которое то и дело бьётся головой об стенку, в порывах ложного чувства вины и виктимного шантажа.
Когда я был подростком.. ванная — была моей Нарнией. Там я скрывался от сумасшедшего и мрачного мира взрослых.
Там я часто занимался мастурбацией. Прямо в ванне, порой представляя почему то, что ванна — это лодка Харона и что я перепугал несчастного Харона и он бросился в воду, как.. Герасим.
Мне нравилось смотреть, как моя сперма в воде, ветвится и танцует с тенями, на белоснежном дне ванны, словно я гадаю на воске, капая его в воду, как Светлана в балладе Жуковского.
На сперме в горячей ванне, я гадал на любовь и на мои оценки в школе (спросят или нет), доктор, я гадал и на мою жизнь! На то, буду ли я вместе, с удивительной смуглой девочкой в нашем классе, с чудесными глазами, чуточку разного цвета.
Что интересно, веточки моего семени в воде, напоминали мне…нежный суицид: много лет спустя, уже в универе, я вскрыл себе вены в ванне, и удивился, что моя кровь, точно так же медленно и мечтательно, как лунатик во сне, брела в воде и ветвилась: я каждый раз, словно бы умирал в ванной, истекая кровью души, мечтая об удивительной девочке, с глазами, чуточку разного цвета.
Гадая по теням от семени, на дне ванны, я порой вскрикивал, и мама спрашивала меня, прислонившись к двери, с поварёшкой или с ножом: Саша.. с тобой всё нормально?
А как тут не вскрикнуть, доктор, если тени спермы на дне ванны, дрожали, как осенние веточки в ноябре, и я прозревал в них силуэты, то девочки, то учительницы по математике, то силуэты Пушкина и даже.. Ленина на броневике!
Как тут было не закричать, доктор?
Ах, если бы герой романа, в детстве, узнал о моих муках, он бы не так переживал, что он.. грешник.
Кстати, читая в романе об онанизме Александра, мне пришла в голову интересная мысль: подростковый онанизм у мальчиков, при всей своей грустной забавности — экзистенциален по природе, ибо пластически фиксирует и напоминает космонавта, которого уносит в космос, к созвездию Ориона, и он судорожно хватается за оборвавшийся трос.
А быть может он хватается за нить Ариадны.. оборвавшуюся, и тащит, тащит её к себе, прижимая со стоном — к груди, со стоном понимая, что он и есть — чудовище! Пусть и нежное..
Но это только цветочки, доктор.
В детстве, я пережил настоящую экзистенциальную муку, которая и не снилась герою романа: я хотел даже покончить с собой… вскрыв себе в ванне — вены.
- В чём же была причина?
- Понимаете, доктор.. я порой так конфузился, увидев на дне ванны, улыбчивые тени Ленина или Достоевского даже, или чудесного фламинго на одной ноге, что выбегал из ванны, не успев её толком помыть.
И потом мучился до слёз.. страхом, что мама может принять ванну и.. забеременеть от меня.
А к нам приезжали в гости, бабушка и тётя, кузина.
Доктор!! я до слёз боялся, что все они забеременеют от меня!!
Бабушку, конечно, было жаль больше всего…
Но к нам иногда приходила и учительница по математике, моя классная!
У меня начиналась паранойя: засыпая, мне казалось, что и моя учительница.. беременна от меня!
Боже мой.. на уроках математики, я дрожал как заяц, бог знает как оказавшийся в лодке у Герасима, а не у деда Мазая: я искренне думал, что учительница, возможно беременна от меня, что поэтому она так злится на меня и ставит двойки! Мой паранойя прогрессировала и мне снилось, что весь дом беременен от меня, вся улица, и добрая половина школы!
Когда Рот описывает, как мама Александра, с ножом стояла над его тарелкой, ожидая когда он покушает, и маленький мальчик боялся смертельно… или когда мама, игриво надевала чулки при нём, малыше ещё, и всё это капало на его «судьбу», на будущие сексуальные отношения, или когда мама Александра погналась за ним, а он спрятался под кровать и она его выгоняла от туда, шваброй, словно кота..
Это смешно, очень смешно, доктор.. но мне хотелось позвонить маме после чтения романа и спросить у неё: мама.. а мы точно, русские? Мы не евреи?
И мама бы ответила ласково: ой вей, сынок.. ну какие мы евреи? гууусские мы, гуууские… прости, зевнула. Русские мы.
Так ярко вспомнилось моё детство, при чтении.
У меня мама — очень эмоциональная. Еврейским мамам и итальянским, далеко до неё.
Иной раз поссоримся с ней, на кухне, пока она режет морковку; обернётся на меня.. прищурится, так что сложно понять, она заплачет или засмеётся, скажет мне что-то нежное.. и сделает шаг ко мне, медленный, как на балу, когда приглашают, но я понимаю, что это — засада, что нужно бежать, и я бегу, и мама за мной бежит, иногда забыв положить нож, и я запираюсь в ванной, упираюсь ногой в дверь, как и мама — ногой, в дверь, так что со стороны нельзя толком понять, кто от кого спасается.
Со стороны, наверно, мы были похожи на очень страстных любовников.
Крики, шум… мой кот, партизаном лезет под кровать: чеширские розовые лапки торчат из под кровати, словно это.. Добби.
В таких романах как у Рота, важны нюансы. Они меняют всю тональность прочтения. Важно, чтобы это заметили читатели, а не просто читали роман, как газету, где полно развратных ситуаций и улыбок.
Например, Рот дал своему герою, возраст Христа — 33 года. Но это как бы антихристос.
Не Антихрист, а именно заблудившийся в своей судьбе, в небе своей судьбы — несчастный ребёнок, который вырос, стал мужчиной.. но был всё таким же одиноким и духовно покалеченным ребёнком, с чувством вины и закадровым вечным диалогом с мамой, папой, богом, в которого он не верит.. но которому страстно молится, когда мама заболела и ей делали операцию.
А где Христос, там и Магдалина. Рот даёт возлюбленной Александра — нимфоманочке смуглой, имя Мэри Джейн (та самая Манки). Мария.. проститутка.
И если для Христа, было всё равно, что Магдалина проститутка, он готов был при всех ей ноги мыть, то Александр, стыдится её, и любит. Он мучается, потому что нельзя полюбить кого-то всецело, если ты всецело не принял себя, не разобрался со своими страхами, сомнениями, болями детства: он больше ведёт диалог с прошлым, чем с настоящим: в настоящем его — чуть-чуть, крылышко эроса и боли, страхов и эго, а весь он — в прошлом.
Это не жизнь.
Его неприятно мучает то, как его возлюбленная, не очень образованная, но чудесная девушка, когда читает — шевелит губами.
Хороший момент в романе, кстати, показывающий, как буквально из пустоты, могут проявляться эти призраки нашей жизни, уродующие её: наше недовольство.. претензии, не столько к любимым, сколько — к нам самим, в зеркале «другого».
Это всё равно, что осуждать лист за то, что он — зелёный, луну за то, что она светит по ночам: нам ведь знакомо это в любви? Вы вроде бы делаете всё хорошо.. а вас упрекают, бог знает за что.
Александр, не мог принять себя, и потому бежал от себя…
Кто-то бежит от себя — в творчество, в работу, в путешествия, в религию, в науку...кто-то — в секс.
Что из этого более развратно — решайте сами. Главное — что страдает любовь.
И всё же это роман о любви и бесприютной нежности, а не о «грязном сексе».
Это роман о том, как у женщины, убили сына на войне, она закричала и упала в обморок, и потом вся её жизнь превратилась в сплошной крик и уколы, чтобы «не кричать».
Всё как в любви, верно?
Или такой пронзительный момент: матери Александра сделали операцию по удалению матки (символично, словно бы метафизический суицид с другого берега), он к ней пришёл всего на две минутки.. спешащий по своим «важным» делам.
Вот где разврат и грязь, которая знакома всем нам.
Мать увидела, что он запыхался и хочет пить. Она сама хотела пить.. после операции. На столике была чудесная имбирная водичка. И она предложила.. ему. Хотя нуждалась в ней больше — сама.
А он отказался.. побрезговал. Этот вечный спор с матерью в себе, с собой… вот где боль и грязь.
А память об этом, что это было мерзко.. вы думаете, мысленно, годы спустя, он не выпил эту воду? Сколько он выпил мысленно, той имбирной воды? Сколько тонн?
Вот где нежность и боль.
Если бы ангел прочитал этот «развратный» роман, вместе с Одиссеей, он бы грустно улыбнулся, словно он читает одну грустную и прекрасную книгу.. о несчастной душе человеческой.
133 понравилось
