Ваша оценкаОкаянные дни. Несвоевременные мысли
Рецензии
Champiritas30 октября 2023 г.Сборник злостных слухов и толков
Если бы теперь и удалось вырваться куда нибудь, в Италию например, во Францию, везде было бы противно, – опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело.Читать далееЗнала, что мне не понравится. В школе нам, помнится, что Бунина, что Солженицына преподносили как политических мучеников. Авторитет школы в моих глазах был очень силён, поэтому я долго обманывалась в своих суждениях об этих личностях. Теперь, когда читаю, кем был Солженицын и кого поддерживал Бунин, восприятие меняется прямо на глазах.
Очень сложно поймать здесь самого Бунина за руку и оценить как-то его взгляды на происходящее из этих дневниковых записей – часто он цитирует других людей. Ох уж эти ожидания "спасительных" немцев, которые вот-вот будут в Москве и, несомненно, наведут порядок! Ох уж упования на Колчака с одной стороны и финнов – с другой!
Не могут привлечь внимание отношение Бунина к другим коллегам по литературному цеху – он восхищается Шмелёвым, тем самым, у которого при новости нападения Гитлера на СССР «билось сердце радостью несказанной». Брюсов, Горький, Блок, Северянин, Белый – это разврат русской литературы по мнению Бунина.
Но самое мерзкое в этой книге – это отношение к людям. Человек автору противен. Удивили положительные рецензии на эту книгу. Те, кто это пишет, похоже, не понимают, что все эти «старики с идиотской улыбкой», «ругающиеся бабы», «солдаты в неопрятных шинелях», «с*ки», «нахальные рабочие» - это ваши деды, родители, а теперь – это вы. Такими их вас видел бы Бунин и сегодня, даже если вы одеты чуть аккуратней и ведёте себя чуть вежливей. Зато как над этим всем возвышается породистый дворянин с евангелием в руках!
Возможен ли путь в прекрасное с таким отношением к человеку? Возможно ли повести страну к прогрессу, если в её народе ты видишь только тёмную грязную массу?
Слухи здесь собраны самые нелепые, в основном о спасении откуда-то из-за рубежа – немцы, финны, Европа, которая якобы не даст России пасть, что Ленин ненастоящий, что большевики на самом деле хотят восстановить монархию и т.п. Осмелюсь предположить, что этот сборник мифотворчества действительно автору близок и ему хотелось бы верить во все услышанные глупости.
Эти дневники убедили меня в двух вещах : близорукости автора и его ненависти не только к своей стране и её людям, но и к самому себе. Абсолютно не жаль, что такие люди покинули Россию, она выстояла и без них, выстоит и впредь.
Важное дополнение в связи с рем, что под рецензией стал бесноваться Солжениценский кружок, оставляя хамские комментарии:
Уважаемые пустые профиля, мимимишные аниме-аватарки, и прочие, прочитавшие менее 300 книг и не написавшие ни одной рецензии, если вы не согласны с моим отзывом на эту книгу Бунина, то просто пройдите мимо. Всё, чего вы добьётесь, - это удаление вашего комментария без продолжения дискуссий. Уважайте чужое мнение. Надеюсь на ваше понимание, и всего доброго!
13510,9K
AleksandrBoltnev25 июня 2025 г.Читать далееБунин, несомненно, талантливый писатель. Эта книга – что-то вроде дневника, в котором он описывает происходившие события в послереволюционное время и во время гражданской войны. То, как он это видит, и вид этот совсем неприглядный. То, что творилось тогда, – конечно, ужасное время. Но я не во всех его оценках могу согласиться. Очень однобоко у него суждение. Его, конечно, понять можно: жил он в своё удовольствие, всё у него было хорошо. Как жили другие слои населения и что происходило в стране, его особо не волновало. И тут разом всё для него обрушилось. Видит он только одну сторону и не приемлет другую. Я не увидел у него попытки разобраться в происходивших событиях и причинах, которые привели к этому. Осуждение многих писателей и поэтов, которые встали на сторону большевиков, совсем у него, как у обиженного ребёнка. Сам он в шоке от происходящего, но при этом радуется возможному приходу французов в Одессу, надеется на спасение со стороны европейцев. Я это совсем не понимаю. При этом я не поощряю большевиков и их методы, но отношение Бунина к происходящему тоже плохо понимаю. Книга мне не понравилась: от неё веет обречённостью и непониманием автором всех масштабов происходящих в мире событий. Он просто ждёт, что будет дальше. В общем, писатель хороший, виден талант, а как человек вызывает у меня много вопросов.
103778
Manowar765 декабря 2023 г.Читать далееКнига есть во многих списках "Лучшее о Гражданской войне".
И не зря.
Свидетельство эпохи. Дневниковые записи талантливого писателя дорогого стоят. Очень точно и хлёстко подмечает приметы смутного времени.
По настроению ближе всего к "Белой гвардии". Интеллигенция, слухи, переживания и много разговоров.
Судя по Бунину, думскроллинг придумали уже очень давно — у писателя была одержимость чтением газет.
Уникальная, компактная вещь. Несмотря на документальность, читается увлекательней любой беллетристики.
10(ПОТРЯСАЮЩЕ)881,5K
JewelJul25 мая 2019 г.Мы, утонувшие
Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: "Cave furem" На эти лица ничего не надо ставить, - и безо всякого клейма все видно.Читать далееСрез революции в России глазами глазами очень умного, впечатлительного, едкого и отхлеставшего словами всю эту эпоху перемен писателя. И мне трудно оценить книгу, потому что ну как оценить эпоху? Как оценить документальные записки, хранящиеся под матрасом, а потом и под полом, а потом и вовсе в стенах? Бунин писал их судя по всему спешно и тайком, чуть ли не хлебом, вымоченным в молоке, как это делал тот лысый из Ульяновска, которого он так ненавидел. Вообще Бунин многих ненавидел, много всякой грязи тут будет вылито на камрадов-писателей, особенно на Горького и Маяковского, и это такой большой минус был для меня. Не держал при себе мнение Бунин... хотя... это же его личные записки, мог писать все, что угодно. Но это все, что угодно, характеризует его как весьма желчного человека. Таким всегда трудно.
Почему комиссар, почему трибунал, а не просто суд? Все потому, что только под защитой таких священно-революционных слов можно смело шагать по колено в крови, что, благодаря им, даже наиболее разумные и пристойные революционеры, приходящие в негодование от обычного грабежа, воровства, убийства, отлично понимающие, что надо вязать, тащить в полицию босяка, который схватил за горло прохожего в обычное время, от восторга захлебывваются перед этим босяком, если он делает то же самое во время, называемое революционным.Вообще горечью и ненавистью проникнуты эти записи. Не было ни одной счастливой страницы, только боль и желчь. И страх. И мне пришлост вместе с автором ненавидеть новую власть. В бунинском ракурсе мне ближе эта ненависть, наверное, чем в такой же горчайшей, но сатире Булгакова. Булгаков сильно глумится, а здесь без юмора, но очень хлестко. Действительно - окаянные дни, беспросветные, Бунин так и пишет, что он не живет, только сидит и ждет, ждет и сидит, каждый день проходит в недоумении, почему же никто не приходит и не вернет как было. Сидит в Москве ли, в Одессе ли Бунин, ходит по гостям, слухи собирает, и слухи все гротескнее и гротескнее, что в любое другое время даже и не поверилось бы, только сплюнуть, но сейчас - верится, очень хочется верить, до идиотизма и абсолютной безнадежности. Всему верится. И что придут немцы и свергнут большевистское правительство, и что белочехи придут тоже, и что тот бесполезный французский эсминец на горизонте моря (это уже и Одессы писано) спасет - тоже верится.
И все это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день все-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели.Но всем известно, как все закончилось, и с каждым годом записки все злее и отчаяннее. Кроме наслаждения природой у Бунина не осталось радостей (так кажется). Зато про природу Бунин умеет так, что вести бы ему прогноз погоды, заслушивались бы все. И много-много размышлений по поводу и без, этакий страшный лытдыбр, но мне такой формат нравится (еще по Монтеню знаю). Кстати, не знала, что большевики и время передвинули на несколько часов (sic!) - по-старому был еще день, а теперь уже двенадцатый час. Что там наши передвинул на час вперед, на два назад, та власть не мелочилась, сразу махнула часов на 5 вперед.
792,7K
nata-gik21 июля 2014 г.Читать далее"Окаянные дни"
Мда, вот это я называю "своевременно прочитанная книга". Читать сейчас, летом 2014 года про то, как "кто-то взял Славянск" – это удивительный и важный опыт. Самое поразительное в контексте сегодняшней ситуации в сравнении с историей столетней давности в том, насколько мы на одном уровне с нашими предками в плане доступа к информации, к правдивой информации. Казалось бы, у нас сейчас проходят секунды между событием и новостью о нем, но правдивость осталась там же, где и была сто лет назад. Та же пропаганда с обеих сторон. То же сарафанное радио, выдающее желаемое за действительное, те же сгущения красок и перегибания палок. Те же жуткие истории о зверствах противников, о "зловещей руке" кого бы то ни было. Ничего не изменилось.И никто не изменился, что гораздо важнее. Те же люди, те же слова. Орущие бабки, услышавшие где-то полслова и сделавшие из него Апокалипсис. Революционеры, пытающиеся сделать что-то для народа и "сожранные" потом этим народом. И, конечно, тонко чувствующая и думающая интеллигенция, не шевельнувшая при этом и пальцем для того, чтобы что-то изменить. Я ожидала, что мне будет страшно и больно читать эту книгу. Но нет. Наоборот, появилась циничная мысль: все участники того (и нынешнего) исторического процесса достойны тех результатов, к которым все привело.
Идеальным сочинением по "Окаянным дням" может стать что-то вроде "Архетипы членов основных групп российского общества и как они проявляются в критических ситуациях". Идеальные совпадения того и нашего времени. И главная мысль, которая остается после "Окаянных дней": они были тогда, они есть сейчас и они будут через много лет. Не буду рассуждать тут о причинах такой "стабильности", но наличие ее не доставляет никакой радости.
"Дневники"
Без этих выдержек из дневников Бунина (в основном в эмиграции), "Окаянные дни" смотрятся неполно. "Дневники" – это потрясающая возможность увидеть без прикрас и понять того человека, который в "Окаянных" днях был в революционных Москве и Одессе. И, простите меня за откровенность, мне этот человек совсем не понравился. Не вызвал уважения, сопереживания, жалости. Он для меня стал олицетворением той самой русской интеллигенции, которую обзывал Ленин.Мнительный, безвольный, депрессивный, критикан по отношению к другим, эгоист – вот лишь некоторые определения, которые приходили мне в голову о "герое дневников". Неспособность принимать ни тяготы жизни, ни подарки судьбы с достоинством благородного человека (оцените, как он потратил Нобелевскую премию). Мелочная зависть к другим писателям, чего стоит его постоянное "Перечитал того-то, есть яркие образы. Но все остальное скучно, серо, ненужно". (вот это постоянное "ненужно"!!!). Но самое большое для меня потрясение – это более, чем десятилетнее моральное умирание писателя. Обратите внимание на записи от 1943 года. Именно тогда Бунин пишет: "Вот если бы знать, что еще впереди десять лет, то можно было действительно что-то стоящее сделать". И что же??? Именно десять лет ему еще было суждено быть живым. Но нет, каждый день из года в год: "лень, лень, лень". Вот это действительно страшно – видеть моральное затухание такого человека.
Наверное, я не права, что требую от великого писателя того, чтобы он был и великим человеком. Но увидеть в Бунине личность, которая мне категорически не понятна и даже неприятна, было печально.
741,1K
Tin-tinka11 декабря 2021 г.Идеалист, гуманист … растерянный человек?
Читать далееОчень эмоциональная, живая книга, ведь это не художественное произведение, а сборник статей из газеты, которая выходила в сложные, бурные года революции и становления новой власти в 1917-1918 годы. Тут Горький, как, наверное, многие люди того времени и особенно интеллигенты, полон тревоги, злости и печали, он не может, да и не хочет спокойно воспринимать происходящее и как человек, привыкший «давать сдачи», не покоряться обстоятельствам, «лечить» читателей – он порывисто, шумно, иногда саркастично или с грустью обличает творившиеся безобразия, наставляет народ на верный, с его точки зрения, путь.
В последующие годы, вспоминая это время, он жалеет, что написанное пером не вырубишь топором, но мне кажется, что эта книга замечательна именно в своей искренности, а вот потом автор то ли «остыл и переварил», смирился с неизбежными жертвами, то ли благоразумно стал сдерживать свои порывы и писать то, что требовали изменившиеся обстоятельства.
Возможно, Горького можно обвинить в недальновидности, романтичном восприятии грядущих событий, в идеализировании революции, в том, что он призывал «бурю», а когда попал в ее эпицентр - продолжает в столь же идеализированном ключе писать свои воззвания к разуму, сдержанности и доброте людей. Но разве более достоин уважения человек, откинувший сочувствие, веру в культуру и любовь к людям? Да, гуманизму не место среди схватки, не бывает бескровных битв, да и легко критиковать, находясь в отделении от решений текущих проблем, от политики, и не могут не удивлять фразы писателя, свидетельствующие об отсутствии идей о пути преодоления текущих сложностей
Я не знаю, что можно предпринять для борьбы с отвратительным явлением уличных кровавых расправ, но народные комиссары должны немедля предпринять что-то очень решительное.
Я не стану излагать содержания этих брошюр — оно невероятно грязно, глупо и распутно. Но этой ядовитой грязью питается юношество, брошюрки имеют хороший сбыт и на Невском, и на окраинах города. С этой отравой нужно бороться, я не знаю — как именно, но — нужно бороться, тем более что рядом с этой пакостной «литературой» болезненных и садических измышлений, на книжном рынке слишком мало изданий, требуемых моментом.Еще можно придраться к тому, что, советуя другим больше концентрироваться на хорошем, он сам в своих заметках о хорошем почти не сообщает, так что наблюдается некий перекос, мешающий потомкам понять, как на самом деле развивались события. С другой стороны, он писал для тех читателей, кто наблюдает ситуацию непосредственно, а не составлял оценочный исторический труд для будущих поколений.
Вообще сам Горький впоследствии пишет, что не понял замысла правительства, по факту оказалось, что многие происходившие события и принятые меры были лишь вынужденными решениями в ответ на острую ситуацию, неспособностью сразу охватить многое, слабостью сил. Его оторванность от политики не позволила понять преднамеренной хитрости властей или же писатель просто не принимал в то время такие схемы, громогласно их осуждая. Думаю, мы стали бы меньше уважать Горького, если бы он, активно критиковавший дремучий народ и царскую власть, после революции вдруг закрыл бы глаза на те «мерзости русской жизни», которые никуда не делись, наоборот, выпущенные на волю анархизмом и безвластием, приобрели устрашающие размеры. В своих статьях писатель также рассуждает на эту тему
Птенцы из большевиков почти ежедневно говорят мне, что я «откололся» от «народа». Я никогда не чувствовал себя «приколотым» к народу, настолько, чтоб не замечать его недостатков, и так как я не лезу в начальство,— у меня нет желания замалчивать эти недостатки и распевать темной массе русского народа демагогические акафисты.Подводя итог, это отличный сборник статей, с одной стороны, позволяющий увидеть минусы смутного времени и его жестокость, с другой стороны, текст написан человеком, в целом понимавшим необходимость перемен, видящим назревшие проблемы в обществе и поэтому в его тексте нет неприятия смены режима, а лишь указание на те ошибки, которые правительство должно было исправить. Тут вспоминаются слова Стейнбека
Русских учат, воспитывают и поощряют в том, чтобы они верили, что их правительство хорошее, что оно во всём безупречно, что их обязанность ― помогать ему двигаться вперёд и поддерживать во всех отношениях. В отличие от них американцы и британцы остро чувствуют, что любое правительство в какой-то мере опасно, что правительство должно играть в обществе как можно меньшую роль и что любое усиление власти правительства ― плохо, что за существующим правительством надо постоянно следить, следить и критиковать, чтобы оно всегда было деятельным и решительным.Так что можно сказать, что в этом сборнике Горький проявил себя как «сторожевой пес общества», хотя далеко не всем нравится его лай.
Будем крепко верить, что в русском человеке разгорятся ярким огнем силы его разума и воли, силы, погашенные и подавленные вековым гнетом полицейского строя жизни.
Но нам не следует забывать, что все мы — люди вчерашнего дня и что великое дело возрождения страны в руках людей, воспитанных тяжкими впечатлениями прошлого духе недоверия друг к другу, неуважения к ближнему и уродливого эгоизма.Мы опрокинули старую власть, но это удалось нам не потому, что мы — сила, а потому, что власть, гноившая нас, сама насквозь прогнила и развалилась при первом же дружном толчке. Уже одно то, что мы не могли так долго решиться на этот толчок, видя, как разрушается страна, чувствуя, как насилуют нас,— уже одно это долготерпение наше свидетельствует о нашей слабости.
Преступно и гнусно убивать друг друга теперь, когда все мы имеем прекрасное право честно спорить, честно не соглашаться друг с другом
Убийство и насилие — аргументы деспотизма, это подлые аргументы — и бессильные, ибо изнасиловать чужую волю, убить человека не значит, никогда не значит убить идею, доказать неправоту мысли, ошибочность мнения.
Великое счастье свободы не должно быть омрачаемо преступлениями против личности, иначе — мы убьем свободу своими же руками.Этот народ должен много потрудиться для того, чтобы приобрести сознание своей личности, своего человеческого достоинства, этот народ должен быть прокален и очищен от рабства, вскормленного в нем, медленным огнем культуры.
Опять культура? Да, снова культура. Я не знаю ничего иного, что может спасти нашу страну от гибели. И я уверен, что если б та часть интеллигенции, которая, убоясь ответственности, избегая опасностей, попряталась где-то и бездельничает, услаждаясь критикой происходящего, если б эта интеллигенция с первых же дней свободы попыталась ввести в хаос возбужденных инстинктов иные начала, попробовала возбудить чувства иного порядка,— мы все не пережили бы множества тех гадостей, которые переживаем.
Если революция не способна тотчас же развить в стране напряженное культурное строительство,— тогда, с моей точки зрения, революция бесплодна, не имеет смысла, а мы — народ, неспособный к жизни.
Солдаты ведут топить в Мойке до полусмерти избитого вора, он весь облит кровью, его лицо совершенно разбито, один глаз вытек. Его сопровождает толпа детей; потом некоторые из них возвращаются с Мойки и, подпрыгивая на одной ноге, весело кричат:
— Потопили, утопили!
Это — наши дети, будущие строители жизни. Дешева будет жизнь человека в их оценке, а ведь человек — не надо забывать об этом! — самое прекрасное и ценное создание природы, самое лучшее, что есть во вселенной. Война оценила человека дешевле маленького куска свинца, этой оценкой справедливо возмущались, упрекая за нее «империалистов» — кого же упрекнем теперь — за ежедневное, зверское избиение людейУничтожив именем пролетариата старые суды, г.г. народные комиссары этим самым укрепили в сознании «улицы» ее право на «самосуд»,— звериное право. И раньше, до революции, наша улица любила бить, предаваясь этому мерзкому «спорту» с наслаждением. Нигде человека не бьют так часто, с таким усердием и радостью, как у нас, на Руси. «Дать в морду», «под душу», «под микитки», «под девятое ребро», «намылить шею», «накостылять затылок», «пустить из носу юшку» — все это наши русские милые забавы. Этим — хвастаются. Люди слишком привыкли к тому, что их «с измала походя бьют»,— бьют родители, хозяева, била полиция.
И вот теперь этим людям, воспитанным истязаниями, как бы дано право свободно истязать друг друга. Они пользуются своим «правом» с явным сладострастием, с невероятной жестокостью. Уличные «самосуды» стали ежедневным «бытовым явлением», и надо помнить, что каждый из них все более и более расширяет, углубляет тупую, болезненную жестокость толпы.
Но самое страшное и подлое в том, что растет жестокость улицы, и вина за это будет возложена на голову рабочего класса: ведь, неизбежно скажут, что «правительство рабочих распустило звериные инстинкты темной уличной массы». Никто не упомянет о том, как страшно болит сердце честного и сознательного рабочего от всех этих «самосудов», от всего хаоса расхлябавшейся жизни.Но всего больше меня и поражает, и пугает то, что революция не несет в себе признаков духовного возрождения человека, не делает людей честнее, прямодушнее, не повышает их самооценки и моральной оценки их труда.
— Ну, да, конечно, до социализма отсюда далеко, но ведь было бы наивно рассчитывать на деревенский социализм у нас, на Руси. Рассчитывали? Что же — ошиблись, а «ошибка в фальшь не ставится». А суть в том, что деревня родит буржуя, очень крепкого и знающего себе цену. Это, государь мой, будет, видимо, настоящий хозяин своей земли, человек с «отечеством». Попробуйте-ка у этого господина отнять то, что он считает своим! Он вам покажет, он, ведь, теперь вооруженный человек.
Наблюдая работу революционеров наших дней, ясно различаешь два типа: один — так сказать, вечный революционер, другой — революционер на время, на сей день.
Первый, воплощая в себе революционное Прометеево начало, является духовным наследником всей массы идей, двигающих человечество к совершенству, и эти идеи воплощены не только в разуме его, но и в чувствах, даже в области подсознательного. Он — живое, трепетное звено бесконечной цепи динамических идей, и при любом социальном строе он, всей совокупностью своих чувств и мнений, принужден на всю жизнь остаться неудовлетворенным, ибо знает и верит, что человечество имеет силу бесконечно создавать из хорошего — лучшее.
Революционер на время, для сего дня,— человек, с болезненной остротой чувствующий социальные обиды и оскорбления — страдания, наносимые людьми. Принимая в разум внушаемые временем революционные идеи, он, по всему строю чувствований своих, остается консерватором, являя собою печальное, часто трагикомическое зрелище существа, пришедшего в люди, как бы нарочно для того, чтобы исказить, опорочить, низвести до смешного, пошлого и нелепого культурное, гуманитарное, общечеловеческое содержание революционных идей.
Он прежде всего обижен за себя, за то, что не талантлив, не силен, за то, что его оскорбляли, даже за то, что некогда он сидел в тюрьме, был в ссылке, влачил тягостное существование эмигранта. Он весь насыщен, как губка, чувством мести и хочет заплатить сторицею обидевшим его. Идеи, принятые им только в разум, но не вросшие в душу его, находятся в прямом и непримиримом противоречии с его деяниями, его приемы борьбы с врагом те же самые, что применялись врагами к нему, иных приемов он не вмещает в себе.Бесспорно, часть вины за то, что мы бессильны и бездарны, мы имеем право возложить на те силы, которые всегда стремились держать нас далеко в стороне от живого дела общественного строительства. Бесспорно, что Русь воспитывали и воспитывают педагоги, политически еще более бездарные, чем наш рядовой обыватель. Неоспоримо, что всякая наша попытка к самодеятельности встречала уродливое сопротивление власти, болезненно самолюбивой и занятой исключительно охраной своего положения в стране. Все это — бесспорно, однако следует, не боясь правды, сказать, что и нас похвалить не за что.
Я никого не утешаю, а всего менее — самого себя, но я все-таки не могу не обратить внимания читателя на то, что хоть в малой степени смягчает подлые и грязные преступления людей.
Не забудем также, что те люди, которые всех громче кричат «отечество в опасности», имели все основания крикнуть эти тревожные слова еще три года тому назад — в июле 914 г.
По соображениям партийной и классовой эгоистической тактики они этого не сделали, и на протяжении трех лет русский народ был свидетелем гнуснейшей анархии, развиваемой сверху.— Анархия, анархия! — кричат «здравомыслящие» люди, усиливая и распространяя панику в те дни, когда всем мало-мальски трудоспособным людям необходимо взяться за черную, будничную работу строительства новой жизни, когда для каждого обязательно встать на защиту великих ценностей старой культуры.
Ибо не могу не видеть, что в условиях данного момента и при наличии некоторых особенностей русской психики,— политическая борьба делает строительство культуры почти совершенно невозможным.
Задача культуры — развитие и укрепление в человеке социальной совести, социальной морали, разработка и организация всех способностей, всех талантов личности,— выполнима ли эта задача во дни всеобщего озверения?
Подумайте, что творится вокруг нас: каждая газета, имея свой район влияния, ежедневно вводит в души читателей самые позорные чувства — злость, ложь, лицемерие, цинизм и все прочее этого порядка.Если страна будет иметь два органа, из которых один поставит себе целью подробно оповещать обо всем, что творится в области чистой и прикладной науки, а другой возьмет на себя обязанность рассказывать о работе культурно-просветительной, эти органы окажут огромную пользу делу воспитания мысли и чувства. Надо работать, почтенные граждане, надо работать,— только в этом наше спасение и ни в чем ином.
Заставив пролетариат согласиться на уничтожение свободы печати, Ленин и приспешники его узаконили этим для врагов демократии право зажимать ей рот; грозя голодом и погромами всем, кто не согласен с деспотизмом Ленина Троцкого, эти «вожди» оправдывают деспотизм власти, против которого так мучительно долго боролись все лучшие силы страны.
Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы; двадцать пять лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма, он является одною из наиболее крупных и ярких фигур международной социал-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя», а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс.Издохла совесть. Чувство справедливости направлено на дело распределения материальных благ,— смысл этого «распределения» особенно понятен там, где нищий нищему продаст под видом хлеба еловое полено, запеченное в тонкий слой теста. Полуголодные нищие обманывают и грабят друг друга — этим наполнен текущий день. И за все это — за всю грязь, кровь, подлость и пошлость — притаившиеся враги рабочего класса возложат со временем вину именно на рабочий класс, на его интеллигенцию, бессильную одолеть моральный развал одичавшей массы. Где слишком много политики, там нет места культуре, а если политика насквозь пропитана страхом перед массой и лестью ей — как страдает этим политика советской власти — тут уже, пожалуй, совершенно бесполезно говорит о совести, справедливости, об уважении к человеку и обо всем другом, что политический цинизм именует «сентиментальностью», но без чего — нельзя жить.
В «Правде» различные зверюшки науськивают пролетариат на интеллигенцию. В «Нашем Веке» хитроумные мокрицы науськивают интеллигенцию на пролетариат. Это называется «классовой борьбой», несмотря на то что интеллигенция превосходно пролетаризирована и уже готова умирать голодной смертью вместе с пролетариатом. Не саботируй? Но моральное чувство интеллигента не может позволить ему работать с правительством, которое включает в число своих «действий и распоряжений» известную угрозу группы матросов и тому подобные гадости. Что бы и как бы красноречиво ни говорили мудрецы от большевизма о «саботаже» интеллигенции,— факт, что русская революция погибает именно от недостатка интеллектуальных сил. В ней очень много болезненно раздраженного чувства и не хватает культурно-воспитанного, грамотного разума.
Теперь большевики опомнились и зовут представителей интеллектуальной силы к совместной работе с ними. Это — поздно, а все-таки не плохо.
Но,— наверное, начнется некий ростовщичий торг, в котором одни будут много запрашивать, другие — понемножку уступать, а страна будет разрушаться все дальше, а народ станет развращаться все больше.
За пятьдесят лет Иван Сытин, самоучка, совершил огромную работу неоспоримого культурного значения. Во Франции, в Англии, странах «буржуазных», как это известно, Сытин был бы признан гениальным человеком, и по смерти ему поставили бы памятник, как другу и просветителю народа.
В «социалистической» России, «самой свободной стране мира», Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика. Конечно, было бы умнее и полезнее для Советской власти привлечь Сытина, как лучшего организатора книгоиздательской деятельности, к работе по реставрации развалившегося книжного дела, но — об этом не догадались, а сочли нужным наградить редкого работника за труд его жизни — тюрьмой. Так матерая русская глупость заваливает затеями и нелепостями пути и тропы к возрождению страны, так Советская власть расходует свою энергию на бессмысленное и пагубное и для нее самой, и для всей страны возбуждение злобы, ненависти и злорадства, с которым органические враги социализма отмечают каждый ложный шаг, каждую ошибку, все вольные и невольные грехи ее.
Что даст нам Новый год? Все, что мы способны сделать.
Но для того, чтоб стать дееспособными людьми, необходимо верить, что эти бешеные, испачканные грязью и кровью дни — великие дни рождения новой России.Откровенно говоря — я хотел бы сказать:
— Будьте человечнее в эти дни всеобщего озверения!
Но я знаю, что нет сердца, которое приняло бы эти слова.
Ну, так будем хоть более тактичными и сдержанными, выражая свои мысли и ощущения, не надо забывать, что — в конце концов,— народ учится у нас злости и ненависти...Отрицая жестокость, органически ненавидя смерть и разрушение, женщина-мать, возбудитель лучших чувств мужчины, объект его восхищения, источник жизни и поэзии — кричит:
— Перебить, перевешать, расстрелять...Я не могу упрекать вас за ваш звериный крик — мне понятны муки, вызвавшие этот вопль нестерпимой боли — я сам почти издыхаю от этой муки, хотя я не женщина.
И я всем сердцем, всей душой хочу, чтобы вы скорее улыбались улыбкою Богоматери, прижимая к груди своей новорожденного человека России!
Вы, женщины, можете ускорить тяжкий процесс родов, вы можете сократить ужас мук, переживаемых страною, для этого вам нужно вспомнить, что вы — матери и неисчерпаемая живая сила любви в ваших сердцах. Не поддавайтесь злым внушениям жизни, станьте выше фактов. Это требует силы — вы найдете ее, теперь, в России, вы свободны более, чем где-либо в мире,— что мешает вам проявить ваше лучшее, ваше материнское?
Надо вспомнить, что революция не только ряд жестокостей и преступлений, но также ряд подвигов мужества, чести, самозабвения, бескорыстия. Вы не видите этого? Но, быть может, вы только потому не видите, что ослеплены ненавистью и враждой?Физически матери людского мира, вы могли бы быть и духовными матерями его,— ведь, если вы порицаете, значит — вы стоите на высоте, позволяющей вам видеть больше, чем видят другие. Поднимайте же и других на эту высоту!
Россия судорожно бьется в страшных муках родов,— вы хотите, чтобы скорее родилось новое, прекрасное, доброе, красивое, человеческое?
Позвольте же сказать вам, матери, что злость и ненависть — плохие акушерки.Союз рабочих табачных и гильзовых фабрик сделал первую слабую попытку в области общественной заботы о детях — свыше 1000 детей отправлены на воздух, к природе, к солнцу. Но, несмотря на призывы к педагогам, к лиге социального воспитания, к интеллигенции, отклика нет и культурное руководство нашим рабочим начинанием никто не хочет брать.
Педагоги, фребелички, интеллигенция, отзовитесь, придите на помощь!
Промедление — смерти подобно.если гр. Философов считает «личным» то чувство органического отвращения, которое я всегда питал и питаю к болезненно надутому самолюбию принципиальных саботажников, к людям, у которых «на грош амуниции, да на рубль амбиции», тогда гр. Философов прав — я терпеть не могу «бездельников по принципу». Мне всегда были враждебны злобные жалобы бездарных неудачников, которые не имеют силы и великодушия забыть или простить толчки и царапины, нанесенные им в суете житейской неосторожным или одичавшим ближним.
Надо вспомнить, что народ века воспитывался угнетающим волю, суровым и безотрадным учением церкви о ничтожестве человека пред таинственной силой, произвольно и безответственно правящей его судьбою, и что это учение как нельзя более ярко и крепко подтверждалось всеми условиями социального бытия, созданными бессмысленным гнетом русской монархии.
Это учение, утверждая бессилие разума и воли человека, предъявляет к его разуму и воле наивысшие требования подвигов добродетели и, грозя вечным осуждением на казнь в огне геенны, не могло и не может быть возбудителем активной энергии, обращенной на устроение земной жизни, на создание счастья и радости по воле и разуму человека. Погружая человека в темную пропасть сознания им своего ничтожества пред Богом, это учение находило превосходные иллюстрации своей формальной логики во всех условиях политико-социального быта, возглавляемого царем. Это учение, принижая человека, не только связывало активность, инициативу, самодеятельность народа, оно глубоко просочилось и в душу интеллигенции, насытило русскую литературу в ее лучших образцах и окутало всю нашу жизнь флером безнадежности, тихой печали, элегической покорности року.
67768
majj-s27 октября 2025 г.Тьма и больше ничего
Революция, ты научила насЧитать далее
Верить в несправедливость добра.Иван Алексеевич Бунин, первый русский нобелиант, герой не моего романа. В русской литературе, так уж вышло, эта дихотомия ("выбирай поскорей, не задерживай честных и добрых людей") всюду: кто твой Пушкин или Лермонтов, Толстой или Достоевский, Есенин или Маяковский, Ахматова или Цветаева, Мандельштам или Пастернак? И не то, чтобы примкнувшие к одной группе враждовали с членами другой, в глубине души участники самых яростных литературных баталий понимают, как адски нас, читающих, мало, но некоторый элемент непримиримости таки присутствует. Мое сердце в противостоянии двух великих эмигрантов и самых поэтичных прозаиков отдано так и не получившему Нобеля, Набокову.
Я и похвастать не могу, что многое у Бунина читала. "Темные аллеи" в юности, из которых запомнилось только "Легкое дыхание" да фрагменты "Окаянных дней" в перестроечных журнальных публикациях. С тех времен помню ощущение ужаса, безнадежности, боли, обиды, к которым не планировала возвращаться. И не вернулась бы, когда бы Вимбо не сделало аудиоверсии книги к юбилею писателя (155 лет дата не то, чтобы круглая, но все же) в исполнении Максима Суханова. Когда тебе. вот так. на блюдечке с голубой каемочкой преподносят культовую вещь, как отказаться? Даже если уместнее всего она смотрелась бы в меню трактира "Отвращение".
"Окаянные дни" - это не беллетризованные дневники, которые Бунин вел с 1918 по 1920 годы. В небольшую книгу вошли не все записи того периода, часть из них, говорит писатель: "я так хорошо закопал в одном месте в землю, что перед бегством из Одессы, в конце января 1920 года, никак не мог найти их". Однако имеющегося более, чем достаточно, чтобы составить представление об ужасе, который обрушивается на обывателя, когда выходит из берегов река народного терпения. О злой пене, что тотчас поднимается на поверхность. О временах, когда вольготно чувствуют себя мерзавцы всех сортов, всюду теснящие законопослушных граждан. О том, как переворачивается с ног на голову все, что от веку казалось надежным, и земля уходит из под ног. О холоде, голоде и бесприютных скитаниях.
Бесспорное достоинство этих записей для меня в том, что крушение жизни и крушение культуры воспринимаются как равноценные трагедии. По сути, что такое культура? Всего лишь хрупкая надстройка на колоссальном фундаменте жизни, носителей ее мало, созидателей - исчезающе мало, а народные массы с ней если и соприкасаются, то в формате лубочных картинок (кинематографа, как вариант). Но вот рухнула она и словно стержень из бытия вынули, все рассыпается на части, а кругом лишь власть Хама. От человека, оказавшегося в эпицентре землетрясения, странно было бы ожидать попытки осмыслить, обстоятельства что привели к движению тектонических пластов. Ему плохо, страшно, больно, он спасается и ни о чем другом думать не способен. А все же полное отсутствие рефлексии, хотя бы в формате "за что нам это?" в записках человека мыслящего, странно.
Просто разверзлась вдруг земная твердь и выбросила из себя полчища скорпионов с тараканами. И все. А я, такой, в белом пальто. Домбровский, к культуре не меньше отношения имевший, а пострадавший за нее куда больше Бунина, говорит о них: "...скорбью великая, умудренная сволочь земли" Чувствуете разницу? Может "Окаянные дни" и бьют так кувалдой оттого, что они на одной концентрированной эмоции, которая даже не "пропала Россия", а "прахом пошла МОЯ жизнь" - что близко всякому и лютым эгоистам удается лучше других выразить. Чувствую, сейчас в меня полетят тапки, но знакомым с бунинской биографией особых подтверждений не нужно.
Резюмируя: мощная штука; страшно, но коротко; некомфортно но иметь в читательском активе стоит.
666,8K
applekiller27 ноября 2008 г.с утра прочитал - весь день насмарку.
не потому, что плохо
и не потому, что как-то грустно
а потому, что правда.вообще советовала бы всем слепым сверхпатриотам читать бунина. у него как раз достаточно злости и понимания той самой эпохи шариковых, начавшейся с большевиков и продолжающейся по сей день.
так ли хорошо стремление к простоте и утилитарности?
нет. это как раз в окаянных днях и продемонстрировано. нет ничего гаже "простого человека".56579
lustdevildoll22 июля 2022 г.Читать далееВот живешь ты такой дворянин, пишешь рассказики, путешествуешь с женой по разным странам, тебе уже под пятьдесят, начинаешь думать о покое где-нибудь у моря, жизнь стабильна и прекрасна... и тут хлобысь! Государства, в котором ты прожил всю жизнь, больше нет, на его месте начинает вырастать что-то новое и незнакомое, к власти приходит какая-то голытьба, на улицах городов льется кровь, водка и блевотина, вокруг хаос и неразбериха, ничего непонятно, и единственная твоя надежда - что кто-то наведет порядок, по Бунину - добрый дядя со стороны, француз там или немец, вон же виднеется вдали французский миноносец на рейде, да и молва идет, что немцы уже где-то рядом.
Это дневниковые заметки времен Гражданской войны, в которой Бунин занял сторону умирающего, а не зарождающегося мирового порядка, и на страницах дневника выплескивал свои эмоции, которые, надо сказать, с высоты дня сегодняшнего выглядят очень знакомо. Если ознакомиться с дальнейшей биографией Бунина, все тоже стабильно (в частности, вот, например, запись в его дневнике от 22 июня 1941 года:
«Великое событие — Германия нынче утром объявила войну России — и финны и румыны уже «вторглись» в «пределы» ее. После завтрака (голый суп из протертого гороха и салат) лег продолжать читать письма Флобера, как вдруг крик Зурова: «Иван Алексеевич, Германия объявила войну России!» Думал, шутит. Побежал в столовую к радио — да! Взволнованы мы ужасно. Да, теперь действительно так: или пан или пропал».Сто лет прошло, а мы все там же...
55620
Feya_incognito1 сентября 2014 г.Весна-то какая окаянная! Главное- совсем нет чувства весны. Да и на что весна теперь?Читать далееКак можно оценить это произведение? Сложно даже называть это произведением, книгой - дневниковые записи, сделанные автором в период высочайшего напряжения душевных сил, трагического переломного момента.
Если выражать отношение к "Дням" как к художественной литературе - оценка скорее негативная из-за рваного текста, таких же разорванных в клочья мыслей, и, что уж скрывать, малосимпатичного мне главного героя. Но это жизнь реального человека, замечательного писателя, чьими "Темными аллеями" я зачитывалась с юношеского возраста. Читаю "Окаянные дни" и с трудом верю, что это мысли того же Бунина, которого, как мне казалось, я знаю по его творчеству.
Любовь слепа. Этот банальный речевой оборот справедлив, как и большинство других штампов. Бунин любил Россию – страну, в которой он родился, рос, писал свои произведения. Но любовь Ивана Алексеевича была слепа, а тяжелое и страшное прозрение наступило в годы революции. И вот прозревший писатель уже видит вокруг себя одни темные стороны жизни, предательство, ненависть; его окружают не человеческие лица, а рожи, «рабочай народ»:
Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские.
… в мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками, в мирное время они сидят по тюрьмам, по желтым домам. Но вот наступает время, когда «державный народ» восторжествовал. Двери тюрем и желтых домов раскрываются, архивы сыскных отделений жгутся – начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все до нее бывшее…История любви Бунина и России заканчивается очередной банальностью – разводом, бегством от реальности, открывшейся его глазам после «конфетно-букетного периода». И вот мы уже видим разочарованного бывшего влюбленного, который в каждой мелочи ищет и находит оправдание своему разочарованию.
Как злобно, неохотно открывал нам дверь швейцар! Поголовно у всех лютое отвращение ко всякому труду.Он жаждет справедливости и мщения бывшей возлюбленной, с таким коварством обманувшей его надежды:
Когда совсем падаешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего, всечеловеческого проклятия сегодняшним дням. Нельзя быть без этой надежды.Эти дневники - квинтэссенция ненависти, разочарования, сожалений о минувшем. Да, Бунин и многие другие люди потеряли, казалось бы, все с приходом "красных дьяволов", но насколько сильно нужно ненавидеть существующий режим, чтобы желать прихода вражеских армий?! Даже на фоне личных потерь, страха перед режимом и ненависти к окружающим, как можно желать себе и своим соотечественникам оккупации?
Каждая страница пронизана ненавистью и жаждой мести, пылкой и страстной, разочарованием, и, в то же время, невыносимым снобизмом и чванством по отношению к другим людям.
Зачем жить, для чего? Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их мире, в мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно…Конечно, я никогда в полной мере не пойму и не представлю тех чувств, эмоций, мыслей людей, живших в то страшное время. Но... пытаюсь, все-таки пытаюсь представить себя сегодняшнюю там, в дне вчерашнем, и все равно не могу принять бунинские откровения. В родной стране революция, переворот, смута, и что же? Я буду горячими аплодисментами встречать перспективу вторжения и оккупации иностранной армии? Как можно быть настолько недальновидным, так и хочется назвать Бунина не патриотом своей страны, а патриотом своей очень малой родины - имения, он оплакивает не крах всего вокруг, а разрушение своего уклада, потерю имущества, работы, ощущения собственной значимости. Все это, конечно, запредельно больно и страшно, но как же чувства иного, более высокого рода? Вместо этого стенания по поводу окружающих мерзких рож, лжи и приспособленчества коллег по цеху, да высказывания в стиле «после нас хоть потоп!»:
Что мне до того времени, когда от нас даже праху не останется? «Этим записям цены не будет». А не все ли равно? Будет жить и через сто лет все такая же человеческая тварь, - теперь-то я уж знаю ей цену!«Окаянные дни» вытащили на поверхность их самых глубин моей души целый ворох чувств, эмоций, будто сама прожила их: боль, страх, ужас и бессилие перед надвигающейся катастрофой, сожаление и тоска по безвозвратно уходящей жизни. Но в этом ворохе чувств есть и гордость за беспримерную стойкость, мужество обычных людей, моих прадедов, которые выживали в то время, растили детей и сохранили в себе человека, несмотря на нечеловеческие испытания.
Как показывает время, даже история не в силах рассудить участников того лихолетья. Все мы пристрастны, у каждого есть свое мнение, отношение к событиям вековой давности: невозможно разделить стороны на правых и виноватых, однозначно оценить для учебника и потомков. Все, что остается - читать воспоминания переживших страшное время, и молить все высшие силы, если таковые есть, чтобы не довелось когда-нибудь написать о своих собственных "окаянных днях".
42579
