Цитаты из книги Различия

Отец принес с рынка кролика. Затем первый раз в жизни открыл поваренную книгу «Народная кухня». Даже приготовил маринад из оливкового масла, лимонного сока, душицы и лаврового листа, а еще нарезал сало, чтобы нашпиговать тушку, поставил вариться картошку, а меня послал к продавцу содовой: «Осторожней с сифоном! У тебя останется мелочь на стакан газировки с сиропом, только поспеши, пожалуйста!» Однако когда я вернулся, кролик все еще выглядывал из плетеной сумки. У отца не хватило духа оборвать его жизнь. На обед мы ели четвертушки вареной картошки с напрасно нарезанным салом. Свежая газировка шипела в стаканах. Обед был таким вкусным, что вкусней не бывает. Кролика мы еще целых три месяца держали на веранде, в старом баке для кипячения белья. Заботу о его пропитании мы с сестрой взяли на себя и часами наблюдали за копошащимся меховым комочком. Когда от животного уже никакими силами нельзя было добиться, чтобы оно оставался в баке, мы подарили его нашим деревенским друзьям. Благодаря кролику я и сейчас могу точно сказать, чего именно иногда не хватает людям — неподдельного сердцебиения и неподдельной влажности глаз.

Вообще, я довольно часто впадал в так называемые периоды чтения и потом резко выходил из них. Да и начав писать, долго отвергал мысль, что я писатель. Я до сих пор не забыл свои старые увлечения, иногда я даже надеюсь, что еще не поздно стать профессиональным фотографом или ударником в оркестре. Должно быть, для писателя это хорошо — постоянно хотеть быть кем-то другим. В американских фильмах писатели с ранней юности твердо знают, что станут писателями. Я не вполне уверен, но мне кажется, что это значительно усложняет жизнь.

Знаю, что Бодо умер. Но не от болезни печени, как можно было одидать. И не сердце его подвело. Хотя он продолжал пить без меры, причиной его смерти не стал алкоголь. Более того, "ушел" он совершенно трезвым. Его собутыльники утверждают, что именно это его и доконало. Однажды, когда он отказался от "корректировки действительности", решив избавиться от своего порока, когда он всего на пару дней остался без рюмки, то слишком ясно увидел окружающий мир и тут же покинул его в результате кровоизлияния в мозг.

"Первый Гаги, тот, что немного постарше, был неграмотный, так что второй Гаги всегда читал ему то, что написано мелкими буквами в титрах, ну да, там, внизу....Но учитывая, что и младший из них не особенно ладил с азбукой, а написанные внизу диалоги сменялись быстрее, чем ему удавалось их прочитать, он пускался в довольно вольную импровизацию, добавляя от себя то, что не было сказано. Через четверть часа Драган увлекался так, что трактовал реплики исключительно по собственному усмотрению <....> Нужно заметить, что старший Гаги относился к Драгану почти как к Господу Богу. Даже тогда, когда было очевидно, что Драган сочиняет. - Не пропускай! Что он говорит? Что он сейчас сказал? - тыкал Гаги локтем в бок своего товарища, если тот замолкал в те моменты, когда актеры на экране выразительно, драматически молчали. - А что я должен говорить? Выдумывать?! - наигранно сердито ставил его на место Драган. - Да никто из них и рта не раскрыл! Небось и сам слышишь? Вон тот, главный, кивнул тебе, поздоровался, лично и персонально!"

"Благодаря матери сохранился рентгеновский снимок зуба, снимок, на основании которого стоматологи в конце концов установили, что оба третьих верхних молочных зуба останутся у меня на всю жизнь. Точнее, простоят столько, насколько их хватит, но под ними нет ничего, что бы их вытолкнуло <....> Я долго стыдился такого своего отклонения, привычка не улыбаться без особой причины осталась у меня навсегда, но потом, после тридцати или тридцати пяти, я начал хвалиться: "Знаете, а у меня, до сих пор сохранились два молочных зуба!"

Эракович был представителем творческой интеллигенции. Точнее, он им еще не был, но в течение последних тридцати лет ежедневно и весьма серьезно к тому готовился. Где бы он ни находился и куда бы ни шел, всегда рядом с ним присутствовала его супруга, госпожа Эракович. Она же была и единственным в этом мире человеком, верившим в то, что у Эраковича все получится. Главным образом потому, что именно от него она узнавала все гениальные истины о вышеупомянутом мире. Любые премудрости он изрекал лаконично, в двух-трех фразах, что было нетрудно, ибо черпал он их из словарей, справочников, энциклопедий, которые потом щедро цитировал. Но госпожа Эракович знать этого не могла. А если бы и знала, все равно доверяла бы Эраковичу. Она любила и верила. Должно быть, эти чувства связаны друг с другом. Бывало, она случайно открывала один из толстенных томов, раздраженно тыкала пальцем в написанное и возмущалась: «Боже! Ты только посмотри, и как им не стыдно?! Они же у тебя это списали. Ты так беспечен. Нужно следить, кому и что говоришь!»

Я написал с десяток стихотворений. И попытался их опубликовать. Говоря точнее, первые пять я послал в редакцию одного литературного журнала. Их не напечатали, но вскоре журнал стал приходить на мой домашний адрес. После этого я решил, что меня отвергли из-за какой-нибудь мелочи, что мне не хватило совсем чуть-чуть, что меня «имеют в виду»... Во всяком случае, я был очень горд собой. И каждый день многозначительно спрашивал у почтальона: «Ну как, есть для меня что-нибудь?» А потом, спустя несколько месяцев, я совершил ошибку. С максимальным старанием перепечатав на машинке остальные стихотворения, я приложил к ним короткое письмо, в котором поблагодарил редакцию за внимание к моей особе. В результате не только мои стихи не были опубликованы, но и обнаружилось, что мое имя по ошибке попало в список авторов и сотрудников, после чего журнал мне посылать перестали. Так я расстался с поэзией. Я был зол, несчастен и даже не предполагал, какую большую услугу оказал литературе, изорвав свои опусы и выбросив их вместе с несколькими фотографиями того периода.

У Бодо, закоренелого алкоголика, которого социальные службы не раз направляли на принудительное лечение, по всему городу было несколько «баз», а в кармане — план с точным обозначением расположения «имеющихся на данный момент средств корректировки действительности». Выглядел план приблизительно так (особо подчеркиваю слово «приблизительно», чтобы кто-нибудь не вообразил, что указанные «средства» все еще находятся на своих местах, и не трепал бы себе нервы, безуспешно пытаясь их отыскать): • три кружочка — три бутылки розового из Трстеника, в городском парке, под плитой памятника погибшим партизанам, доступны в любое время за исключением моментов возложения венков в дни государственных праздников; • один квадратик — бутылка настоянной на полыни «стомаклии» в бачке мужского туалета, на втором этаже поликлиники, где находились кабинеты психотерапевтов и психиатров (сестры в регистратуре не верили собственным глазам: направляясь к вызвавшему его специалисту, Бодо двигался «по вектору», а возвращался «по амплитуде»); • трапеция — фляжка «влаховца» в пыльной живой изгороди из букса возле здания МВД, из-за которой Бодо, когда его сажали на несколько суток за пьянство, всегда добровольно вызывался ухаживать за растениями, хотя иногда его арестовывали и просто за «самоинициативную» стрижку кустов; • прямоугольник — некоторое количество холодной ракии в бутылке, опущенной в окно измерительного колодца городской водокачки, недалеко от водной станции с байдарками, там, где лестница выходит к реке, причем эта ракия была мягкой и не такой крепкой, как обычно, так сказать, «спортивный вариант»; • бесчисленные треугольники — спрятанные по всему городу стограммовые «мерзавчики»... Оставалось только, ориентируясь по карте, беззаботно передвигаться от одной точки к другой.