Перед закрытой дверью

...Истошный вопль Атаки этой означал начало. Взбесился Город Зла, завыл Дьявополь, Срамные хляби и чумные скалы Разинули железные кусала, Дохнули смрадом, ужасом, огнём, А дрянь помельче дротики метала. — Мы не потерпим вашего вторжения, Мы не рабы, чтоб жить для унижения, Одни тупицы уважают труд, А умные и так не пропадут.

© Герман Мелвилл «Энкантадас, или Заколдованные острова» (пер. М. Лорие, цит. по: «Билли Бадд» )

Монолог Фиалки

(Сидит, напряжённо выпрямившись, на самом краешке кровати. Коленки стиснуты, кулачки на коленках сжаты. Несмело вскидывает глаза.) — Можно уже говорить, да?.. Ну вот. Я бы, вы же понимаете, никогда сама не стала эту книгу ужасную читать. Помыться после неё хочется. Но чего не сделаешь ради команды. (Судорожно вздыхает.) Эта женщина, Елинек, ну я не знаю, она больная или нарочно так, чтобы все в шоке оказались? Да, действительно, у подростков в жизни бывает такой период, когда

...Хочется попробовать то, что колют в вену, Хочется тарелку с кашею — об стену, Хочется уехать к чёрту на рога, Хочется дотронуться рукой до утюга, Хочется хотя бы чем-то заболеть, Чтобы полюбили, начали жалеть... Фейерверки смеха, водопады слёз... Переходный возраст перешёл в невроз.

© Екатерина Горбовская

Но Райнер, Анна, Софи, Ханс — они же практически взрослые люди! То есть для того, чтобы заниматься бездушным сексом в школьном туалете... (Брезгливо передёргивается.) ...они достаточно взрослые, а чтобы отвечать за свои поступки, хоть немного головой думать — нет? Меня наиболее поразило то, что Ханс выкинул с конвертами, над которыми без устали трудится его несчастная мать. Это же бесчеловечно! Это бессмысленно!.. Взрослые в книге, правда, ничем не лучше, и тут стоит серьёзно задуматься о том, что наши дети воспитываются не словами, а делами. Они видят, как поступают родители, и в результате сами ведут себя так же, если не хуже. Детям очень важна поддержка мамы и папы, чтобы они, дети, я хочу сказать, чувствовали себя любимыми и нужными и не творили с отчаяния и от желания привлечь к себе внимание таких вот ужасных дел: не избивали совершенно посторонних людей (ой, ну то есть я не хочу сказать, что знакомых, друзей и близких избивать надо — их тоже не надо), не ложились в постель с кем попало, не играли жизнью. Очень правильно автор рассказывает не только о выходках персонажей (не могу назвать их героями), но и о политической ситуации в стране. Многое становится понятнее, а если что-то непонятно, это стимулирует что-то дополнительно почитать об истории тех лет. Тут надо сказать ещё об авторском языке, да?.. Хорошо. Мне очень понравились сравнения, которые употребляет Елинек. Они такие живые и с юмором! (Слабая улыбка.) Вот лучше всего этого в книге было бы побольше, а всяких пакостей и грубых слов поменьше. Тогда она могла бы иметь воспитательное значение. А так книга может только послужить плохим примером для нашей молодёжи. А последняя сцена... Я не могу даже об этом говорить, настолько это ужасно... (Борется с собой. Не выдерживает и с полузадушенным писком, зажав рот рукой, выбегает.)

Монолог Стервы

(Сидит с ногами в кресле, сгорбившись так, что воротник великоватой мужской рубашки утыкается в уши. Презрительно щурит вслед Фиалке холодные серо-зелёные глаза.) — Давно я собиралась эту вашу Елинек почитать, одни названия чего стоят, да всё не до того было. А тут случай в игре представился. Пока команда просыпалась да репу чесала, я себе быстренько книжку поменьше хапнула. (Довольно посмеивается.) Не, ну а чего лоха и джентльмена изображать? Тем более, что и не джентльмен я. (В восторге от собственного остроумия.) И вообще,

Трудно ожидать, что игра пойдёт по правилам, когда колода наполовину состоит из джокеров.

© Джойс Кэри «Радость и страх»

И что? Начала-то Елинек за здравие: мелкие подонки её — просто гибриды раскольничковы-заводные-апельсинчики, тут тебе и немотивированная жестокость, и проверка себя на «тварь ли я дрожащая или одеялко принесёте», и даже классическая музыка, ну это уж совсем фууу... Через двадцать лет ту же фишку юзать как-то не того. Чернота в книжках мне только в тему, сама-то без всякого оптимизма на мир смотрю, а от пафоса так просто выворачивает, как Фиалку от Райнерова топора. И сначала в «...двери» с этим всё хорошо-мрачно было, а потом? Куда она слилась, Елинек эта, я вас спрашиваю (и можете не отвечать)? Что такого натворили её пубертатные-недозрелые? Пол-Вены поубивали, можно подумать. А на самом деле даже с этими грабежами два эпизода всего. А если задуматься, так и полтора. Я вот лично не уверена, не была ли сценка в начале трейлером к той, что в середине книжки пошла подробно. А всё остальное у этой шайки-лейки в разговоры ушло да в неумелый секс. Болваны. Свободы им подавай. И тут с предков пример взяли да с так называемой «большой политики», которую автор незнамо зачем в книжку вставила. Объём ничтожный, что ли, подраздуть. Можно же было, ну можно на речи выехать. Так нет. Практически все метафоры у Елинек однообразно антропоморфны, и если сначала это забавляет и удивляет, то потом приедается. А ещё потом начинает уже люто бесить. Нашла один приём и мострячит его везде. А уж финал и вообще ни к селу, ни к Гордону. Я вот литературных институтов не кончала, и то понимаю, что внутренняя логика в повествовании должна быть, и даже бессмысленные поступки из чего-то вырастать должны. Впрочем, что это я: никто же никому ничего не должен. Говно, в общем, книжка. Задуманное пейсательницей развенчание новых венцев, недовинченных апельсинов, не задалось, весь пар в гудок ушёл. Ну хоть мне надолго на чтение заморачиваться не пришлось. Написать только осталось. (С некоторым трудом вытаскивает из заднего кармана джинсов блокнот, начинает в нём что-то лениво набрасывать, насвистывая сквозь зубы марш из «Моста через реку Квай».)

Луна подгнившей апельсиновой коркой криво ухмылялась Райнеру сквозь запыленное поцарапанное стекло, освещая бесцветное нагромождение старого тряпичного хлама, разнообразие довоенной меблировки и причудливую шероховатость глиняных стен. Крючковатое перекрестье теней от гардин привычной решеткой заслоняло обзор, кромсая световые потоки, что ложились на стены странными пятнами, больше всего напоминавшими обесцвеченные ожоговые шрамы. Ему вдруг почудилось, что никогда не видел этого места зимой. Закрыв глаза, он попытался представить, как могли бы выглядеть эти стены сквозь заиндевелые стекла остывшего, промерзшего до последней трещины дома. Озноб проворной змейкой пробежал по спине, луна вновь наполнила комнату рваным серебристым мерцанием, которое Райнер чувствовал кожей. Невыносимая тоска искрами рвалась наружу. Должно быть, ты была единственным моим НАСТОЯЩИМ. Недвусмысленной реальностью, комком невысказанных сомнений застрявшая в горле. К ней примешивались обрывки сухих листьев, пыль пустых чердаков, смятые тобой сигаретные пачки и деньги, МОИ деньги с грабежей. Ничем не заполнить рва между достоверностью существования Райнера и содержанием, которое он пытается ей придать. Он навсегда отчуждён от самого себя. Мысли уносили далеко от шума цивилизации, от тошнотворной рутины, от зазубренного «доброе утро», брошенного вполголоса бесцветным утром буднего дня. Только сестра. Между нами гармония. Всепоглощающее чувство мнимого одиночества, тонкого на ощупь и очень приятного на вкус. Иллюзия жизни, которая была ложной смертью. И иллюзия смерти, что была лживой жизнь. Абсолютное взаимопонимание, симбиоз, тандем.

Несколько дней назад он умел чувствовать: любить и ненавидеть, проявлять немыслимую жестокость. И тогда казалось, что Райнер был самым несчастным человеком на свете: душевные муки рвали сознание с восторженным азартом, и не было средства от их избавления. Но теперь, когда ночь смыла феерию обжигающих страстей от лицезрения МОЕЙ Софи, я обнаружил себя и вовсе потерянным. Остывшим песком, высохшим, перетертым в пыль. Безумный коктейль из горького перезрелого чая и компота, сваренного мамашей, ритмичными движениями отбойными молотками колотил по вискам. Безнадежная чернота окружающего пространства давила на веки. Мысли лезли из головы, червяками расползались по простыням, со звоном растекались по венам. Надо признаться: он мечтал о катастрофах, страданиях, ужасах, фатальной безысходности и затмевающей разум, горячей и волнующей эйфории. Это было чем-то до смерти необходимым, жизненно-важным, как воздух. Страшная ночь жидким свинцом выплавляла в сознании витиеватый мираж недосмотренных эпизодов его будущей затерянной жизни, хронометраж вырезанных кадров сожженной непризнанной киноленты.

Сон гулял где-то рядом: плыл по стенам, неприкаянным фантомом слонялся по грязной квартире, касаясь призрачным дыханием лица, щупая мысли и ускользая всякий раз, когда он закрывал глаза. Сквозь туманно-синее марево насмешливо скалилась вульгарная тень далекого будущего, делясь на четыре части. Я был каждым из четырёх и никем одновременно, их главарём и надеждой. Отрицая каждую из сотни тысяч блуждающих химер безмятежности, раскрывая разум до самого дна, обнажая самые сокровенные, самые гнилостные очаги своей натуры, он не видел выхода. Что дальше? Как быть, если соратники не верят в подлинное величие ненависти к миру?

Райнер весь выцвел, высох, выветрился — от него не осталось ничего, что могло бы привлечь оголодавших стервятников прошлого. Вероятно, именно так надлежит чувствовать себя счастливому человеку, сумевшему в стороне оставить будничную суету. Но счастлив без Софи он не был. Голос Камю шептал со страниц книги, хрипел из маленького отцовского радиопроигрывателя, орал голосом кончающего Ханса из комнаты сестры: "Стань человеком!" Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между сознанием и действием. Оно пришло. Пистолет в ящике над телефоном, штык-нож в чемодане. Звук опустевшего магазина и булькание крови обновили моё сознание. Я — ЧЕЛОВЕК!

С Эльфридой Елинек, нобелевским лауреатом, я познакомилась по случаю — ее роман «Пианистка» выходил в серии «Книга non grata», в оформление которой я влюбилась сразу и бесповоротно, потому что сразу было понятно, что под обложкой ждет что-то слегка безумное, больное, а я тогда была падка на подобное. В случае с Елинек это оказалось не «слегка». Я тут же добавила ее основные вещи в список «Хочу прочитать», однако читать не спешила. За давностью лет «Пианистка» подзабылась, но стоило увидеть в ридере Елинек, мозг предостерегал: темное, больное.

Но долг по старой книжной игре все-таки заставил меня начать читать «Перед закрытой дверью», и меня практически сразу затянуло в бездну. Да, темное, да, больное, но какое изложение, Господи, и — внезапно — какая актуальность. Вычурно, красиво, мерзко, болезненно до сдавленного стона, стыдно и прекрасно — все это одновременно.

Вена, недавно сказавшая «пока» нацизму и советской оккупации. Заблудшая четверка, попавшая в ловушку Раскольникова философии, взросления, тщетности бытия, любви и страсти, страха перед будущим. Райнера не заткнуть, он мнит себя великим мыслителем, переливает из пустого в порожнее, пишет стихи во имя искусства и отчаянно влюблен в Софи. Его сестра Анна — распутная девчонка, которую тошнит от окружающего мира — от него она прячется в музыку и периодическую немоту. Анна влюблена в приземленного силача Ханса, единственного работягу в этой компании — остальные учатся в гимназии. Но Ханс, незадача, тоже влюблен в Софи. Кто же такая эта загадочная Софи? Богатенькая девушка, для которой деньги как бы вовсе не существуют, она, красотка и спортсменка, остальным не ровня — и все же с ними. Причина проста: Софи скучно.

Эта четверка в свободное от учебы и работы время нападает на людей. Не ради денег, а ради сути. Потому что может. Деньги, впрочем, всем, кроме Софи, весьма кстати.

Именно в этом печальная актуальность романа. Положа руку на сердце, никаких подобных дел я не творила, но страдания неприкаянной молодежи и рождающиеся из них ярость и безумные идеи — это очень, до боли знакомо. С одной стороны стиснутые системой, с другой родителями, поколением, которое они никогда не поймут, изнывающие от необходимости подняться выше над тем, что их окружает, и неспособные это сделать, они мучаются день за днем, и мучения их перерастают в страшные дела.

Роман пробирает. Роман шокирует. Местами от него тошнит. Но не дочитать невозможно, во всяком случае, для меня. Елинек мастерски заманивает в топь, а потом выдает контрольный, так сказать, удар.

Обычно для меня не проблема прочитать книгу и тут же взяться за новую. Именно так я и собиралась поступить, дочитав «Перед закрытой дверью». Но просто не смогла.

Понадобится немного времени. Чтобы отойти.