Времетрясение

Я дал им совет. «Мой дядя Алекс Воннегут, страховой агент с гарвардским образованием, научил меня кое-чему важному. Он сказал, что мы должны обязательно научиться замечать, когда наши дела идут по-настоящему хорошо. Он говорил о простых вещах, не о каких-то там свершениях: вот ты пьешь лимонад в тени в жаркий полдень, или учуял запах хлеба из соседней булочной, или ловишь рыбу и тебе не важно, поймаешь ты что-нибудь или нет, или когда слышишь, как за соседней дверью кто-то хорошо играет на пианино. Дядя Алекс убеждал меня, что в такие моменты – их ещё называют откровениями – надо говорить: Если это не прекрасно, то что же?»

Гуманисты пытаются жить достойно и честно и не ждут ни наград, ни наказаний в загробной жизни. На данный момент нам ничего не известно о создателе Вселенной. И мы по мере сил служим той высшей абстракции, о которой хоть что-то знаем - нашему обществу.
Значит ли это, что мы враждебно настроены к тому, кто исповедует организованную религию? Ни в коем случае. Мой самый близкий фронтовой друг Бернард В. О'Хара, ныне покойный, был убежденным католиком, но потерял веру во время Второй мировой войны. Мне это не нравилось. Я считал, что это слишком большая потеря.
Я сам никогда не верил в Бога, потому что меня воспитали интересные и, безусловно, порядочные люди, которые - как и Томас Джефферсон, и Бенджамин Франклин - тем не менее скептически воспринимали слова священников, пытавшихся объяснить, как все устроено в этом мире. Но я понимал, что Бенджи потерял что-то важное и благородное.
И опять же мне не нравилось. Не нравилось потому, что мне очень нравился Бенджи.

Мне кажется, что писатели-ястребы считают, что люди - смешные, печальные, всякие - интересны сами по себе и достойны внимания. И они пишут о людях, не задумываясь о том, почему мы живем и что вообще значит жить.
Черепахи, которые шлифуют каждое предложение, вроде как доведя его до совершенства, на самом деле ломают воображаемые заборы и вышибают иллюзорные двери, прорезают путь через заслоны колючей проволоки, под шквальным огнем, в клубах горчичного газа - ищут ответы на вечные вопросы: "Что, черт возьми, нам делать? Что, черт возьми, происходит?"

Не то чтобы это имеет какое-то значение, но рассказчики историй, закрепленных чернилами на бумаге, делятся на тех, кто с лету набрасывается на текст, и тех, кто упорно корпит над каждой фразой, медленно пережевывая все варианты. Назовем их ястребами и черепахами. Ястребы пишут свои вещи быстро, сумбурно, взахлеб, второпях - как получится и как попало. А потом старательно доводят их до ума, исправляя все многочисленные косяки и переделывая все куски, которые явно не удались. Черепахи выдают по одному предложению за раз, шлифуют каждое слово, пока не останутся довольными полученным результатом, и только потом переходят к следующей фразе. Когда они завершают работу, работа действительно завершена.
Я сам - черепаха. Большинство писателей-мужчин - черепахи, большинство женщин - ястребы. Опять же кому-нибудь надо взяться за изучение этого странного феномена. Кстати, не исключен и такой вариант, что это врожденное свойство.

Моя жена думает, что я считаю себя шибко умным. Но она ошибается. Я не считаю себя шибко умным.
Мой кумир Джордж Бернар Шоу, социалист и очень смешной проницательный и остроумный драматург, сказал - ему тогда было уже хорошо за восемьдесят - что если он сам считается умным, то ему искренне жаль тех людей, которых считают глупцами. Он сказал, что, дожив до своих лет, конечно же, нажил немного ума. Во всяком случае, он бы наверняка справился с работой мальчика на побегушках.
Я могу сказать о себе то же самое.

Люди, способные получать удовольствие от картин, гравюр и т.д., хотят знать что-то об авторе этих работ. Иначе удовольствие будет уже не то. В данном случае речь идет не о науке, речь идет об общении. Любое произведение искусства - это наполовину взаимодействие между двумя человеческими существами, разговор зрителя и художника. А чтобы разговор состоялся, желательно знать, с кем беседуешь. Пусть даже в общих чертах. Кто он, твой собеседник: страдалец, распутник, бунтарь, острослов, верующий, атеист? Серьезный он человек или, наоборот, весельчак? Искренний или не очень?
Среди более или менее известных произведений искусства нет практически ни одного, о создателе которого мы вообще ничего не знаем. У нас есть какие-то сведения даже о первобытных художниках, разрисовавших пещеры Ласко во Франции.
Рискну предположить, что если картина не связана в сознании зрителя с образом его автора, вряд ли она удостоится серьезного зрительского внимания. Если ты не желаешь раскрывать свое авторство и объяснять, почему ты считаешь, что твои произведения могут быть интересны кому-то еще, они вряд ли кого-то заинтересуют.

Траут, вооруженный теперь уже своей базукой, в сопровождении Дадли Принса и еще двух охранников из академии, выгнал на улицу всех бомжей, которые еще оставались в приюте: нужно было освободить койки для людей со сломанными конечностями, проломленными черепами и другими серьезными травмами - для тех, кто нуждался в тепле и заботе уж всяко больше бомжей.
Это была сортировка пострадавших по принципу установления очередности оказания первой помощи. Траут видел, как это делалось на поле боя во время Второй мировой войны. "Я сожалею об одном: что у меня лишь одна жизнь, которую я могу отдать за свою страну", - сказал американский патриот Натан Хейл. "Бомжи идут в жопу", - сказал американский патриот Килгор Траут.