Остров Сахалин

В 1890 году писатель путешествовал по Сахалину, знакомился с населением и жизнью острова, проводил перепись. Чехов расспрашивал ссыльных и каторжных об их историях, причинах ссылки и таким образом собирал материал для своих путевых заметок. Несмотря на запрет администрации, писатель общался и с политическими заключёнными. За три месяца пребывания на Сахалине Чехов заполнил около десяти тысяч статистических карточек.

Читать тяжело. Чехов без прикрас описывает условия жизни каторжников,тюрьмы,  непосильный принудительный труд. В каждой главе раскрываются новые темы: сельскохозяйственная колонизация, дети, женщины, беглые, больницы, школы, грамотность. Приводятся статистические данные, цитаты из трудов криминалистов, ботаников, этнографов. Но основное внимание писателя приковано к личности ссыльного: много случайных преступлений, совершенных по глупости, без злого умысла. Это простой несчастный человек, вынужденный жить теперь в нечеловеческих условиях. Конечно не все персонажи книги такие, есть и настоящие преступники, как, например, Золотая ручка.

Интересно, что после публикации книги официальные лица обратили наконец свое внимание на кошмарные условия жизни на Сахалине и отправили туда комиссию. Так что своим путешествием и проведённой работой писатель помог населению острова.

Я не была никогда в этих краях, но хочется верить, что на сегодняшний день природа осталась такой же, как её увидел Чехов, а быт, наоборот, изменился в лучшую сторону.

Парадоксально, но я заинтересовалась этой книгой после прочтения книги японского автора, Харуки Мураками, Харуки Мураками - 1Q84. Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четыре. Кн. 1: Апрель - июнь , Харуки Мураками - 1Q84. Тысяча Невестьсот Восемьдесят Четыре. Книга 2. Июль - сентябрь . Там главный герой очень увлекался этой книгой, читал ее героине и мне тоже захотелось прочитать столь интересную книгу, где рассказывается про гиляков. В свои школьные годы же я думала, что эта книга устаревшая и скучная.
Прочитав же её сейчас,и поняла, что истина где-то посередине.
Начинается все интересно, но постепенно начинает утомлять однообразием.
Сведений про гиляков и айнов приводится сравнительно мало. А ведь имённо они составляют своеобразие Сахалина и именно про них хотелось узнать побольше
Зато очень много внимания уделяется жизни каторжников, их семей. Но поскольку я недавно прочитала Фёдор Достоевский - Записки из Мертвого дома , то обилие этой информации вскоре наскучило.
Однако для историков эта книга настоящий клад, в ней много сведений и статистической информации о Сахалине начала ХХ и даже конца IXX вы.

Не смог пройти мимо путевых корреспонденций Чехова «Из Сибири». Конечно, это не рассказ, но Антон Павлович столь ярко описывает свои впечатления о путешествии через Сибирь на Сахалин, что не мог не прочитать. Чехов обещал А.С. Суворину посылать для "Нового Времени" записки о путешествии от Томска до Сахалина. Маршрут путешествия через Сибирь сформировался к концу января 1890 г.; он пролегал - по записи П.Е. Чехова, отца писателя, - по Каме до Перми, по железной дороге до Тюмени, оттуда на пароходе до Томска, далее на лошадях через Красноярск, Иркутск, в Сретенск, далее на пароходе до Николаевска-на-Амуре, порта, в который заходили морские суда, идущие на Сахалин: два месяца на Сахалине, оттуда на корабле через Нагасаки, Шанхай, Ханькоу, Манилу, Сингапур, Мадрас, Коломбо, Аден, Порт-Саид, Константинополь в Одессу и далее в Москву.
Эти очерки «Из Сибири» включают в себя путешествие от Тюмени до Красноярска с начала мая по конец июня 1890 года.
Так как заметки документальные, перед нами реальные ситуации, истории, происходившие с Чеховым во время поездки. Впрочем, поездкой этот тяжёлый и утомительный труд по преодолению бескрайних просторов Сибири назвать будет нельзя. И подробности пути переданы Антоном Павловичем с таким подробным описанием трудностей, что проникаешься уважением к сибирскому народу, жившему в тех тяжелейших условиях, о который повествует автор. Буквально каждый день пути требовал постоянного напряжения. Про бездорожье и говорить не приходится… Железная дорога на Дальний Восток ещё не была построена. О ней упоминается в тексте, где люди только интересуются, как это она пройдёт через населённые пункты? Не разрушит ли дома?
Конечно, Чехов использовал опыт этого путешествия в написании своих будущих произведений. Так и слышится – «И в Сибири люди живут» из рассказа «В ссылке». Описание встреч с огромным количеством людей одно из самых сильных впечатлений от очерков. Именно этот простой русский народ освоил и заселил огромные пространства за Уралом. Переселенцы, которые едут и идут из европейской части в Сибирь за лучшей долей. «Мужик лет сорока с русой бородой… - Хуже не будет! - говорит он и улыбается одной только верхней губой». «Будет хуже! - говорит с другой скамьи какой-то рыжий мужичонко-непереселенец с острым взглядом. - Будет хуже!»
«Эти, что плетутся теперь по дороге около своих кибиток, молчат. Лица серьезные, сосредоточенные... Я гляжу на них и думаю: порвать навсегда с жизнью, которая кажется ненормальною, пожертвовать для этого родным краем и родным гнездом может только необыкновенный человек, герой...»
Образы ссыльных, описываемые Чеховым – «А какие выражения на лицах! Видно, что эти люди, пока плыли сюда на арестантских баржах, скованные попарно наручниками, и пока шли этапом по тракту, ночуя в избах, где их тело невыносимо жгли клопы, одеревенели до мозга костей; а теперь, болтаясь день и ночь в холодной воде и не видя ничего, кроме голых берегов, навсегда утратили всё тепло, какое имели, и осталось у них в жизни только одно: водка, девка, девка, водка... На этом свете они уже не люди, а звери, а по мнению деда, моего возницы, и на том свете им будет худо: пойдут за грехи в ад».
Ни раз во время путешествия Антон Павлович подвергался смертельной опасности. Рассказ о ДТП, произошедшем с его тарантасом, когда в него врезается на всём ходу почтовая тройка, а следующая за ней тройка по счастливой случайности не сбивает писателя, поражает обыденностью и тяжестью столкновения - «Какое-то тупое недоумение, точно все мы никак не можем понять того, что произошло. Оглобли сломаны, сбруи порваны, дуги с колокольчиками валяются на земле, лошади тяжело дышат; они тоже ошеломлены и, кажется, больно ушиблены».
Рассказывает Чехов и о необычно добрых отношениях в Сибири, отсутствии воровства – «Я глубоко убежден, что если бы я обронил в возке деньги, то нашедший их вольный ямщик возвратил бы мне их, не заглянув даже в бумажник. На почтовых я ездил мало и про почтовых ямщиков могу сказать только одно: в жалобных книгах, которые я читал от скуки на станциях, мне попалась на глаза только одна жалоба на покражу: у проезжего пропал мешочек с сапогами, но и эта жалоба, что видно из резолюции почтового начальства, оставлена без последствий, так как мешочек был скоро найден и возвращен проезжему. О грабежах на дороге здесь не принято даже говорить. Не слышно про них. А встречные бродяги, которыми меня так пугали, когда я ехал сюда, здесь так же страшны для проезжего, как зайцы и утки».
Отдельный разговор про суровую сибирскую природу, о разливах рек, которые постоянно не давали писателю двигаться, так как затапливали дороги. И выбор, стоящий перед Чеховым - «остаться ночевать? Но ведь всю ночь будет кашлять этот дед, пожалуй, есть клопы, да и кто поручится, что завтра вода не разольется еще шире? Нет, уж лучше ехать!» Тяжелейшая дорога, мытарства из-за проливных дождей и затопленных участков – «Ехать, пожалуй, было бы сносно, если бы не мосты. Около каждого моста нужно вылезть из тарантаса и становиться в грязь или в воду; чтобы въехать на мост, нужно сначала к его приподнятому краю подложить доски и бревна, которые разбросаны тут же на мосту. Лошадей по мосту водим поодиночке… Берем приступом один мост, другой, потом третий... В одном месте увязли в грязь и едва не опрокинулись, в Другом заупрямились лошади, а утки и чайки носятся над нами и точно смеются. По лицу Федора Павловича, по неторопливым движениям, по его молчанию вижу, что он не впервые так бьется, что бывает и хуже, и что давно-давно уже привык он к невылазной грязи, воде, холодному дождю. Недешево достается ему жизнь!»
Да, путешествовать на конной тяге было очень тяжело. «Утром идет снег и покрывает землю на полтора вершка (это 14-го мая!), в полдень идет дождь и смывает весь снег, а вечером, во время захода солнца, когда я стою на берегу и смотрю, как борется с течением подплывающая к нам лодка, идут и дождь и крупа...»
Постоянные встречи с ссыльными, преступниками, отправленными на каторжные работы, не могли не отразиться на заметках Чехова. Размышления о замене смертной казни на пожизненность наказания преступников, «вечность, и у всех у них есть цель, унаследованная ими прямо от смертной казни, - удаление преступника из нормальной человеческой среды навсегда, и человек, совершивший тяжкое преступление, умирает для общества, в котором он родился и вырос, так же как и во времена господства смертной казни. В нашем русском законодательстве, сравнительно гуманном, высшие наказания, и уголовные и исправительные, почти все пожизненны. Каторжные работы непременно сопряжены с поселением навсегда; ссылка на поселение страшна именно своею пожизненностью; приговоренный к арестантским ротам, по отбытии наказания, если общество не соглашается принять его в свою среду, ссылается в Сибирь; лишение прав почти во всех случаях носит пожизненный характер и т.д».
Очень тягостные наблюдения за жизнью сосланных, беспросветность их существования, борьба за выживание. И постоянное пьянство среди них, и среди местной интеллигенции.
Писатель сознавал всю опасность предстоящего путешествия; о своих переживаниях он писал А.С. Суворину в письме от 15 апреля 1890 г.: "У меня такое чувство, как будто я собираюсь на войну... В случае утонутия или чего-нибудь вроде, имейте в виду, что всё, что я имею и могу иметь в будущем, принадлежит сестре; она заплатит мои долги".
Путешествие Чехова через Сибирь и его сибирские очерки обратили на себя внимание провинциальной сибирской прессы; так, в иркутском "Восточном обозрении" от 29 июля 1890 г: появилась статья "Заметки о туристах и сторонних наблюдателях сибирской жизни", в которой, между прочим, замечалось: "Описания г. Чехова нельзя упрекнуть ни в сентиментальности, ни в какой-либо тенденциозности. Он рассказывает лишь то, что сам видел и слышал, а главное, понял. Все рассказы его отличаются крайнею простотою, но они глубоко правдивы и реальны. Его симпатии всегда на стороне трудовой, честной жизни. Он берет людей такими, как их создали суровая природа края, их тяжелый упорный труд, своеобразные условия жизни".
Фраза - «Если пейзаж в дороге для вас не последнее дело, то, едучи из России в Сибирь, вы проскучаете от Урала вплоть до самого Енисея. Холодная равнина, кривые березки, лужицы, кое-где озера, снег в мае да пустынные, унылые берега притоков Оби - вот и всё, что удается памяти сохранить от первых двух тысяч верст. Природа же, которую боготворят инородцы, уважают наши беглые и которая со временем будет служить неисчерпаемым золотым прииском для сибирских поэтов, природа оригинальная, величавая и прекрасная начинается только с Енисея».
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 194

Первый урок «ОС»: как говорить о боли.
Второй урок «ОС»: как написанное вызывает общественные реформы.
Третий урок «ОС»: как писать о власти не пресмыкаясь и не майданя.

Для чего это вообще нужно было Чехову? Успешному, себе и всем уже всё доказавшему, ехать на край света. Ехал на свои, жил на свои. Не был ангажированным. Так и ехать-то пришлось как! Транссиб ещё только обсуждался. Мало кто знает, но главные возражения по Транссибу были от…Министерства внутренних дел! Угадайте с трех раз о причинах. Крамола быстро распространяться будет! О «вечно русском» поговорим ниже.
В ту пору о «слезе ребенка» было известно повсеместно. От Владивостока до Сан-Франциско, но не через Тихий океан, а по русскому, особому пути. По ходу солнца. А поскольку с «нравственным чувством» у классиков было всегда хорошо, то и собрался АП в путь-дорогу, ведомый этим самым нравственным чувством. Уезжал успешным литератором. Вернулся русской совестью.

«Сахалин» - достаточно объемное произведение. Но чувство чеховской лаконичности, возникающее с самого начала, остается до самого конца. Удивительно: много текста, много слов, много фраз и предложений, много статистики, - почему всё так лаконично? Возьмем для примера предложение на 4 строки и попробуем убрать хоть одно «лишнее» слово (помните, как у Формана в «Амадеусе» Сальери предлагает Моцарцу убрать «лишние» ноты?): «По-видимому, у японцев, после того как они познакомились с островом, возникла мысль о колонии, быть может даже сельскохозяйственной, но попытки в этом направлении, если они были, могли повести только к разочарованию, так как работники из японцев, по словам инж. (так в тексте) Лопатина, переносили с трудом или вовсе не могли выносить зимы».
Но чеховский текст почти предельно информативен. АП проводит, по собственной инициативе, перепись всего каторжного населения. Разработанные самим АП карточки для переписи просты и лаконичны (!), но зафиксировали всё – и цифирь (сколько, кого, чего), и качество «людского материала». Во многом текст «Сахалина» как бы расшифровка впервые в истории русской колонизации острова проведенной переписи (например, очень много места посвящено семейным отношениям, браку, отношениям «свободным» между мужчинами и женщинами).
Ещё два слова о переписи, точнее, о взаимоотношениях Чехова с властью. Никаких специальных разрешений у писателя не было, но генерал-губернатор Приамурского края барон А.Н. Корф дал карт-бланш на любые действия АП на Сахалине: любые посещения, доступ к любым документам, разговор с любыми людьми. Кроме политических, числа коих было 40, однако, по словам самого АП, он виделся со всеми. Чехов пишет о власти, а точнее, о конкретных людях во власти, предельно объективно, совершенно четко разделяя личные качества чиновников и пороки самой каторжной системы. Собственно, он не изменяет своим принципам: по должности – чиновник, по сути – честный человек. Так он и пишет. Бывает и иначе: по должности – чинуша и по сути – гниль. Так и пишет.
Конкретики в «Сахалине» - не перечесть. Но хотелось бы о вечном… Начну с широко известного сегодня…майдана. С прописной буквы.
Что такое майдан на Сахалине в ту пору? Не догадаетесь ни в жись! Цитирую: «Майдан – это игорный дом, маленькое Монте-Карло, развивающее в арестанте заразительную страсть к штоссу и другим азартным играм». Далее: «Арестант, имеющий и любящий деньги и пришедший из-за них на каторгу, кулак, скопидом и мошенник, берет на откуп у товарищей-каторжных право монопольной торговли в казарме, и если место бойкое и многолюдное, то арендная плата, поступающая в пользу арестантов, может простираться даже до нескольких сотен рублей в год». Кто такой майданщик? «Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить за чистотою».
Но не только это узнаваемо на страницах «Сахалина».
Как насчет частно-государственного партнерства? Да легко! Частная компания «Сахалин», г.Санкт-Петербург, разумеется, заключила договор с властью на разработку дуйских угольных копей. Угадайте с трех раз по поводу одностороннего исполнения и, соответственно, одностороннего неисполнения своих обязательств. Кто – исполняет, вопреки здравому смыслу и финансовой целесообразности, а кто – не исполняет данный договор? Вот именно, как и сейчас: казна платит Обществу с неограниченной безответственностью «Сахалин» всё, что только можно себе представить. А в ответ.. а в ответ «неисполнение» или «ненадлежащее исполнение» своих обязательств со стороны эффективного собственника!
А ещё есть (был) и свой Чикатило-каторжанин с 60-ю загубленными им душами.
А ещё был туннель, который построили без инженерной подготовки (!!!), получившийся в результате кривым и непригодным для эксплуатации. И получилось как всегда: «На этом туннеле превосходно сказалась склонность русского человека тратить последние средства на всякого рода выкрутасы, когда не удовлетворены самые насущные потребности. Рыли туннель, заведующие работами катались по рельсам в вагоне с надписью «Александровск-Пристань», а каторжные в это время жили в грязных, сырых юртах, потому что для постройки казарм не хватало людей».
Настоятельно рекомендую всем, кому по-настоящему интересна русская колонизация восточных земель, изучить VIII часть «Сахалина», где по-чеховски лаконично, но абсолютно содержательно, на огромном количестве примеров, автор говорит о колонизации Сахалина русскими людьми. На мой взгляд, эта часть – вообще центральная в произведении. Все многочисленные примеры, описания, наблюдения, размышления, - всё это обобщено в этой части книги, являющейся наиболее академичной, но академичной по-чеховски, яркой, убедительной.
Упрощенный, по-большевицки, взгляд на царскую каторгу как дубинноголовый беспросветный мрак, не отражает сложностей каторжной системы со своими «Положениями», регламентирующими, например, количество рабочих часов в неделю; со своими «Уложениями» по санитарным нормам содержания каторжан; со своей пусть неповоротливой, но системой материальных выплат, по сути – социальных пособий, которых было не так мало. Читать это, как минимум, чрезвычайно интересно!
Но, разумеется, каторга – есть каторга. Это – максимальная степень несвободы. Это – тяжелые природные условия. Это – повторюсь, неразворотливость государственной казенной машины, когда, например, срок закончился в апреле, а объявляют каторжанину об этом в…октябре! Чехов пишет: «…а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду. Тут, на берегу, овладевают не мысли, а именно думы; жутко и в то же время хочется без конца стоять, смотреть на однообразное движение волн и слушать их грозный рев». Это – край земли, дальше идти некуда! Тоска и жуть. То поколение русских людей, отбывавших каторгу во времена Антона Павловича, к сожалению, не было последним для русских людей, для россиян.
Хоть и далекая та земля, «но страшно нашенская». Да будет так!
Книга – замечательная, к заинтересованному прочтению. Из подборки «100 книг, которые необходимо прочесть прежде, чем…»

Даже не колебался в выборе оценки. Отлично, хоть книга не самая лёгкая и увлекательная. Но в этот труд Чеховым вложено столько труда, а возможно, и здоровья, что не оценить этот вклад нельзя. Обстоятельное исследование сахалинской каторги, предпринятое по собственной инициативе Чехова вроде бы не было нужным ни власти, ни обществу. Но в своём «Острове» писатель так ярко и чётко обозначил проблемы и болевые точки каторги, что после выхода книги в свет никто не мог уже притворяться или делать вид, что таковых не существует. Если бы все писатели (да и каждый из нас) понимали свой гражданский долг похожим образом и выполняли его, мы бы жили сегодня в другой стране…
(03.11.14)

Даже в пекле надежда заводится,
Если в адские вхожа края
Матерь Божия, Богородица,
Непорочная дева моя...

И глядя, как кричит и колотится
Оголтелое это зверье,
Я скажу: Ты права, Богородица,
Да прославится имя Твое.
Домбровский.

Не помню, где прочла, что за каждым литератором стоит призрачная отметка, которую опытный издательский глаз четко сканирует - цифра, означающая количество страниц его книг. Один идеально укладывается в триста, для другого предпочтительнее сто пятьдесят, третьему потребно не меньше семи сотен, а четвертому вовсе тысяча. Чеховский формат от двух до пяти, в коротких рассказах он гениален, я могу погонный километр панегириков раскатать, но незачем, их и без меня все знают. Пьесы его вовсе не так хороши; то есть, маленькие комедийные милы, не то с драмами: все эти люди, льющие бестолковые слезы над загубленной жизнью, рвущиеся переменить судьбу, свою и мира, желающие трудиться, а в итоге забывшие старика в заколоченном доме, как по мне, ужасны. Ну ладно-ладно, про Тригорина хорошо и вообще, эти характеристики отражают в большей степени мое подростковое отношение к Чехову, когда не могла по определению оценить его терпкой унылой горечи, пьесы недавно перечитывала, они скручивают. Впрочем, на театре все равно невыносимы.

К чему органически неспособна переменить отношения – это к крупной прозе Антона Павловича. Ну нет же, нет человеческих сил пережить «Степь», «Дом с мезонином», «Ионыча». И я ни за что не взяла бы «Остров Сахалин», если бы не одноименный роман Эдуарда Веркина, которого ждала два месяца. Читаю теперь, замирая от счастья, но здесь не о нем. Об «Острове Сахалине» Веркина говорят, как об оммаже чеховскому, я хочу понимать про него все и берусь за труд Чехова о вытянутом с юга на север, формой напоминающем стерлядь, острове, который на обложках обеих книг. Да, я его прочла. Нет, это на сотую часть не так интересно, как короткие рассказы, драмы и даже повести. Но да, это невероятная книга. И мне теперь ясны корни унылого чеховского человеконенавистничества, равно как и его безоценочной отстраненности. И еще мне теперь понятно, отчего Чехов подлинно велик. С точки зрения занимательности книга нехороша вовсе, больше того – нечитаема, но этим путешествием он напоил свой талант кровью сердца. Всякий, в кого положен дар, знает о необходимости приносить ему жертвы: один закармливает пирожными, другой приносит на алтарь пятизвездочный коньяк, сушеные мухоморы, пейотль; третий парную печенку врага. Чехов свои ум и сердце, и не будь в его творческой биографии «Острова Сахалина», со всем очарованием своих коротких рассказов, мог бы остаться писателем вроде Амфитеатрова.

Эка невидаль, ну отправился образованный барин взглянуть на жизнь каторжных «для впечатлений», что его за это в разряд почетных святых возводить? Н-ну, люди по-разному едут, да и в разные места, кстати. Чехов, к своим тридцати, был знаменит и востребован, весьма недурно зарабатывал и пребывал в статусе модного литератора. Переводя на язык и реалии нашего времени, подписчиков в Инстаграмме и Твиттере у него был бы миллион. С соответствующим количеством лайков за каждый пост. Добавьте к этому внешнюю красоту, высокий рост, медицинское образование (да-да, люди в большинстве млеют от медиков). Для впечатлений можно было поехать в Париж или надувать щеки в президиумах, он отправился на Сахалин. У человека современного, далекого от реалий той жизни и знающего о Сахалине по видовому фильму о красотах острова да по вялотекущим боданиям за него с Японией (#япошкамнипочемнеотдадим), может создаться мнение, что Сахалин - вторые Сочи, солнце светит, но не очень. Так вот, это превратное впечатление. Сахалин – преддверие ада. Во всяком случае, был таковым в 1890.

Слушая, была уверена, что речь об инспекторской поездке, о любой разновидности визита по долгу службы, ставящей человека перед необходимостью находиться в месте, где он не хочет быть и выполнять неудобные обязанности. Потому что нельзя ведь по доброй воле отправиться на край света, в гиблое место, из которого все, пребывающие там, мечтают выбраться; ходить по тюрьмам, общаться с отребьем. жить несколько месяцев в курных избах, осаждаемых полчищами насекомых. Без привычных удобств, без нормального общения; в грязь, склизь, вонь, смрад. И однако, это так. Он поехал, изрядно удивив решением друзей; за время своего пребывания на острове познакомился с бытом и обычаями, побывал в городах и поселках, много говорил с людьми, провел перепись населения, делал заметки.

Из тех впечатлений после и выросла книга о Сахалине. Невыносимо больная той обыденностью, с которой рассказывается о происходящем. хотя сдержанная отстраненность констатации с обилием статистических выкладок (цифры-цифры-цифры, на всем протяжении) единственно, пожалуй, возможный тон для рассказа о таком. В том, что описывает Чехов, нет ни ухарства криминальных романов,
ни интонации бывалого, как в "Москве и москвичах" Гиляровского и достоевский надрыв в сочетании с пристальным вниманием к маргинальности. отсутствует напрочь. Это почти внимание биолога к материалу, с которым приходится работать. Без оценок, без заламывания рук и трагического вопрошания "Доколе?!" И оттого ты, читатель, можешь воспринимать эту книгу тотальной несвободы.

Я говорила прежде, что книга напрочь лишена занимательности. Разрозненные рассказы каторжан, которые просочились в нее для иллюстрации, фиксируются с индифферентностью пишущей машинки. Заметки социолога, исследующего поведение во фрейме. Думаю, для прикладной и теоретической социологии, труд актуален и по сей день. А еще для психологии, медицины, биологии, экологии, мелиорации, этнографии. Думаю, список можно продолжить, это только навскидку. Но главное в том, что положение дел после публикации "Острова Сахалина" не могло не начать изменяться. Пусть микронно, каплями, крошками, но в том, что сегодняшний Сахалин не имеет ничего общего с Сахалином, описанным Чеховым (и сегодняшняя пенитенциарная система) немалая заслуга этой книги.

И в том. чем стал Антон Павлович для русской и мировой культуры.

Чехов был бы для меня великим писателем, если бы "Остров Сахалин" остался terra incognita. Всегда считала его тонким и наблюдательным человеком. Сахалин показал, что наблюдательность у него весьма выборочная и ... столичная, что ли. "Бросили его на природу, тут он и потёк" (с) Начало книги было скрашено ожиданием текста, "потрясщего всю читающую Россию". Дождалась сухой статистики и весьма странных нравственных комментариев, достойных рубрики "британские ученые обнаружили..." С одной стороны, понятно, что Чехов писал с позиций человека, в стране которого 30 лет как отменили крепостное право; а нынешний читатель знает, что через 50 лет будут Освенцим и Гулаг. С другой стороны, насколько романтическим сознанием надо обладать, что бы написать:

К концу книги и вовсе стали попадаться диковатые отрывки, заставившие думать, что "Вишневый сад" и "Душечку" написал кто-то другой. Или Антона Павловича покусали сахалинские клещи.
Например, про судьбу женщин на каторге:

Наверное, только Чехову не бросается в глаза животное отношение к женщине. Пустые сказки. Всё по доброй воле. В дальнейшем он еще расскажет про 14-летних сожительниц надзирателей, про сахалинский аналог рабовладельческого рынка, про бордели, которые держат матери для своих дочерей, потому что если не торговать телом, жрать нечего.
А вот про солдат:

Подобного рода наблюдательность писателя похожа на пристальный взгляд с Луны на Землю. Впрочем, понятно, что у Чехова просто совсем другое мерило каторжной действительности, он смотрит через розовое пенсне на "романтиков большой дороги". Об офицерском обществе он пишет:

Главной причиной побегов с каторги он называет страстную любовь к родине, затем благородную тягу личности к свободе, потом упоминает голод и наказания, завершая список фразой

Кстати тоска по родине имеется и в причинах сахалинской чахотки. Чехов - доктор... ему можно верить. Можно? ))
А как относиться к этим заявлениям:

Что вы хотите, ведь "русские, принеся на остров свободу, забыли принести рис".

После "Сахалина" Чехов никогда не будет для меня прежним. И я не уверена, что хотела знать его с этой, трогательно-романтической, стороны.

Удивительное дело: Чехов пробыл на Сахалине лишь несколько месяцев, но изучил его, если не досконально, то в значении максимально близком к доскональному. Читая книгу, складывается впечатление, что он жил на Сахалине по меньшей мере пару лет. Кажется, за три с лишним месяца он поговорил на острове с каждым, приметил каждую травинку. Этнографической работоспособности Чехова можно позавидовать!

И действительно, получилась хорошая этнографическая полевая работа: учтена местность, климат, хозяйства, быт, роли, физическое и психическое состояние людей, речь, приведены разговоры и ситуации, и еще много всего. Могу расценивать книгу не иначе как грамотно написанный полевой дневник. Писатель здесь выступает совсем не в роли художника, но в роли замечательного этнографа. И все же, когда берешь книгу за авторством Чехова, ожидаешь более живого рассказа, но в книге 50% сухой статистики, цифр, данных. Читать бывает сложно. Поэтому, возможно, книжку удобней слушать.

Местами веет от его описаний людских страданий холодом и отчужденностью, поэтому впечатлительным читать не стоит: так можно случайно разочароваться в человечности Чехова. Но, вероятно, дело не в том, что писатель бесчувственен, а в том, что он подошел к вопросу Сахалина как ученый и потребовалась ему на это нехилая выдержка.

Произведение, безусловно, важное. Сцены, выводы и умозаключения Чехова о человеческих пределах, морали, гуманности, очерствении души, описанные в произведении, актуальны сейчас как никогда. Насколько страшно это произведение, настолько и важно.

Свеча на ветру. Окончание.
Так и не разобравшись, как же редактируются отзывы, решил просто вставить новый-старый текст.

«Погрузись и отпишись». Перепостить свой отзыв на «Сахалин» я решил по двум причинам. Первая – мне очень понравилась книга. В том числе своей ну как бы актуальностью (нет, не той, что сразу на ум приходит, другой). И мне очень нравится свой отзыв, который, как мне показалось, вполне себе вписывается в эту мою маленькую литературную мини-игру.
Вторая причина чуть сложнее. Не замечали ли вы такую вещь: есть талантливый, как минимум писатель. Но его общественная позиция ну как бы особая, не в тренде. Потому – нерукопожатый у большинства. Я называю это паганизацией: первобытным суеверием по сути, когда прикасаться к чему-то, пусть и хорошему, и красивому, нельзя, табу. Никакой рациональной причины (первобытная архаика – какая тут рациональность?!) в нераздельности мух и котлет по принципу «назло бабушке отморожу уши», пусть и пох…но отморожу!
Так вот, в своем отзыве я упомянул явление, бывшее на каторжном Сахалине. И называлось оно – майдан. Не с большой буквы «М», а прописной. Ничего иного, кроме майдана с маленькой буквы я не имел в виду. И не имею сегодня. И завтра тоже. Но вот что-то терзают меня смутные сомнения – не паганизация ли туточки затесалась? Сродни тому, как если кто-то из советских актеров-режиссеров уезжал на Запад, фильмы с их участием немедленно клались на полку. Даже самые правильные и самые замечательные. Вот как-то так.

Первый урок «ОС»: как говорить о боли.
Второй урок «ОС»: как написанное вызывает общественные реформы.
Третий урок «ОС»: как писать о власти не пресмыкаясь и не м….

Для чего это вообще нужно было Чехову? Успешному, себе и всем уже всё доказавшему, ехать на край света. Ехал на свои, жил на свои. Не был ангажированным. Так и ехать-то пришлось как! Транссиб ещё только обсуждался. Мало кто знает, но главные возражения по Транссибу были от…Министерства внутренних дел! Угадайте с трех раз о причинах. Крамола быстро распространяться будет! О «вечно русском» поговорим ниже.
В ту пору о «слезе ребенка» было известно повсеместно. От Владивостока до Сан-Франциско, но не через Тихий океан, а по русскому, особому пути. По ходу солнца. А поскольку с «нравственным чувством» у классиков было всегда хорошо, то и собрался АП в путь-дорогу, ведомый этим самым нравственным чувством. Уезжал успешным литератором. Вернулся русской совестью.

«Сахалин» - достаточно объемное произведение. Но чувство чеховской лаконичности, возникающее с самого начала, остается до самого конца. Удивительно: много текста, много слов, много фраз и предложений, много статистики, - почему всё так лаконично? Возьмем для примера предложение на 4 строки и попробуем убрать хоть одно «лишнее» слово (помните, как у Формана в «Амадеусе» Сальери предлагает Моцарцу убрать «лишние» ноты?): «По-видимому, у японцев, после того как они познакомились с островом, возникла мысль о колонии, быть может даже сельскохозяйственной, но попытки в этом направлении, если они были, могли повести только к разочарованию, так как работники из японцев, по словам инж. (так в тексте) Лопатина, переносили с трудом или вовсе не могли выносить зимы».

Но чеховский текст почти предельно информативен. АП проводит, по собственной инициативе, перепись всего каторжного населения. Разработанные самим АП карточки для переписи просты и лаконичны (!), но зафиксировали всё – и цифирь (сколько, кого, чего), и качество «людского материала». Во многом текст «Сахалина» как бы расшифровка впервые в истории русской колонизации острова проведенной переписи (например, очень много места посвящено семейным отношениям, браку, отношениям «свободным» между мужчинами и женщинами).

Ещё два слова о переписи, точнее, о взаимоотношениях Чехова с властью. Никаких специальных разрешений у писателя не было, но генерал-губернатор Приамурского края барон А.Н. Корф дал карт-бланш на любые действия АП на Сахалине: любые посещения, доступ к любым документам, разговор с любыми людьми. Кроме политических, числа коих было 40, однако, по словам самого АП, он виделся со всеми. Чехов пишет о власти, а точнее, о конкретных людях во власти, предельно объективно, совершенно четко разделяя личные качества чиновников и пороки самой каторжной системы. Собственно, он не изменяет своим принципам: по должности – чиновник, по сути – честный человек. Так он и пишет. Бывает и иначе: по должности – чинуша и по сути – гниль. Так и пишет.
Конкретики в «Сахалине» - не перечесть. Но хотелось бы о вечном… Начну с широко известного сегодня…майдана. С прописной буквы.

Что такое майдан на Сахалине в ту пору? Не догадаетесь ни в жись! Цитирую: «Майдан – это ИГОРНЫЙ ДОМ, маленькое Монте-Карло, развивающее в арестанте заразительную страсть к штоссу и другим азартным играм». Далее: «Арестант, имеющий и любящий деньги и пришедший из-за них на каторгу, кулак, скопидом и мошенник, берет на откуп у товарищей-каторжных право монопольной торговли в казарме, и если место бойкое и многолюдное, то арендная плата, поступающая в пользу арестантов, может простираться даже до нескольких сотен рублей в год». Кто такой майданщик? «Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить за чистотою».
Но не только это узнаваемо на страницах «Сахалина».

Как насчет частно-государственного партнерства? Да легко! Частная компания «Сахалин», г.Санкт-Петербург, разумеется, заключила договор с властью на разработку дуйских угольных копей. Угадайте с трех раз по поводу одностороннего исполнения и, соответственно, одностороннего неисполнения своих обязательств. Кто – исполняет, вопреки здравому смыслу и финансовой целесообразности, а кто – не исполняет данный договор? Вот именно, как и сейчас: казна платит Обществу с неограниченной безответственностью «Сахалин» всё, что только можно себе представить. А в ответ.. а в ответ «неисполнение» или «ненадлежащее исполнение» своих обязательств со стороны эффективного собственника!

А ещё есть (был) и свой Чикатило-каторжанин с 60-ю загубленными им душами.
А ещё был туннель, который построили без инженерной подготовки (!!!), получившийся в результате кривым и непригодным для эксплуатации. И получилось как всегда: «На этом туннеле превосходно сказалась склонность русского человека тратить последние средства на всякого рода выкрутасы, когда не удовлетворены самые насущные потребности. Рыли туннель, заведующие работами катались по рельсам в вагоне с надписью «Александровск-Пристань», а каторжные в это время жили в грязных, сырых юртах, потому что для постройки казарм не хватало людей».

Настоятельно рекомендую всем, кому по-настоящему интересна русская колонизация восточных земель, изучить VIII часть «Сахалина», где по-чеховски лаконично, но абсолютно содержательно, на огромном количестве примеров, автор говорит о колонизации Сахалина русскими людьми. На мой взгляд, эта часть – вообще центральная в произведении. Все многочисленные примеры, описания, наблюдения, размышления, - всё это обобщено в этой части книги, являющейся наиболее академичной, но академичной по-чеховски, яркой, убедительной.
Упрощенный, по-большевицки, взгляд на царскую каторгу как дубинноголовый беспросветный мрак, не отражает сложностей каторжной системы со своими «Положениями», регламентирующими, например, количество рабочих часов в неделю; со своими «Уложениями» по санитарным нормам содержания каторжан; со своей пусть неповоротливой, но системой материальных выплат, по сути – социальных пособий, которых было не так мало. Читать это, как минимум, чрезвычайно интересно!

Но, разумеется, каторга – есть каторга. Это – максимальная степень несвободы. Это – тяжелые природные условия. Это – повторюсь, неразворотливость государственной казенной машины, когда, например, срок закончился в апреле, а объявляют каторжанину об этом в…октябре! Чехов пишет: «…а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду. Тут, на берегу, овладевают не мысли, а именно думы; жутко и в то же время хочется без конца стоять, смотреть на однообразное движение волн и слушать их грозный рев». Это – край земли, дальше идти некуда! Тоска и жуть. То поколение русских людей, отбывавших каторгу во времена Антона Павловича, к сожалению, не было последним для русских людей, для россиян.
Хоть и далекая та земля, «но страшно нашенская».
Да будет так!

Во время чтения невольно сравнивала этот роман с романом Евгении Гинзбург "Крутой маршрут" . Да, возможно, сравнение неуместно. Как можно сравнивать великого Чехова. Но увы и ах.
Темы романов перекликаются: и тот, и другой - о каторжниках, только из разных эпох. И сравнение это получилось в пользу "Крутого маршрута". Насколько он был красочный, живой и динамичный, настолько же "Остров Сахалин" мрачен, безлик и тягуч. Простите, Антон Павлович, обязательно буду читать другие ваши произведения, но это не осилила.