Призрак Александра Вольфа

Последовательность событий во всякой человеческой жизни чудесна.

Если бы в ее голосе не появилась эта неожиданная интонация, то, вероятнее всего, я бы больше никогда ее не увидел.

Я шел, подняв воротник пальто, и думал одновременно о разных вещах.

Помилуйте, да будь я журналистом, я бы такое написал, что все только удивлялись бы.

Мне, может быть, предстоит какое-то новое душевное путешествие и отъезд в неизвестность, как это уже случалось в моей жизни.

Все, что относилось к литературе или журналистике, носило для него чуть ли не священный характер, и этого не могла изменить никакая степень его опьянения.

... по вредной и давней привычке, от которой я не мог избавиться, я всякий раз длительно и постоянно обдумывал это, не принимая вещи такими, какие они были, и строя вокруг них целую систему моих собственных и напрасных предположений о том, как это могло бы быть, если бы было иначе.

-... Я, кроме того, вообще не боюсь смерти, вернее, жизнь никогда не казалась мне особенно ценной.

• Между тем это единственная ценность, которую нам дано знать.

Хотеть нас испепеляет, а мочь нас уничтожает

«Мир состоял для меня из вещей и ощущений, которые я узнавал, так, как если бы я когда‑то давным‑давно уже испытал их и теперь они возвращались бы ко мне точно из потерявшегося во времени сна».

«Она не может его любить — и я должен это понять, — и она не может в то же время жить без любви».

«За свою жизнь я видел столько трагического или отвратительного, я столько раз видел измену, трусость, отступничество, алчность, глупость и преступление, я был настолько отравлен всем этим, что, казалось, я не был уже способен почувствовать нечто, в чём было бы хотя бы отдалённое отражение хотя бы кратковременного совершенства. […] Мне казалось, если бы не было того, что было теперь, то жизнь моя была бы прожита даром, и это всегда будет так, что бы ни случилось потом».

«Я никогда не думал, что эти чувства — одиночество и ужас — можно испытывать не только душевно, но буквально всей поверхностью тела. И хотя я был ещё жив и на моей коже не было ни одной царапины, я проходил с необыкновенной быстротой, которую ничто не могло ни остановить, ни даже замедлить, через душевную агонию, через ледяное томление и непобедимую тоску».

«Я знал, что в какой‑то момент моей жизни произошло нечто такое, что определило всё последующее, и это нечто было связано с тем выстрелом, о котором я не мог забыть».

«Мне казалось, что то множество чувств, которое возникало во мне, когда я думал о ней или когда я ощущал рядом с собой её присутствие, не могло быть заменено ничем. В том хаотическом мире, которому мне было, в сущности, нечего противопоставить, […] её существование возникало передо мной как единственный воплощённый мираж. Даже по внешности она напоминала мне иногда, особенно вечером или в сумерках, лёгкий призрак, идущий рядом со мной».

«Из зеркала на меня смотрело моё лицо; и хотя я видел его каждое утро моей жизни, я всё не мог привыкнуть к его резкой некрасивости, как я не мог привыкнуть к чужому и дикому взгляду моих собственных глаз. […] Мне казалось, что не может быть большего контраста, чем тот, который существует между моей душевной жизнью и моей наружностью, и мне казалось иногда, что я воплощён в чьей‑то чужой и почти ненавистной оболочке».

Мне всегда казалось, что жизнь чем-то похожа на путешествие в поезде, — эта медлительность личного существования, заключённая в стремительном внешнем движении, эта кажущаяся безопасность, эта иллюзия продолжительности. И потом, в одну неожиданную секунду, — рухнувший мост или развинченная рельса и то самое прекращение ритма, которое мы называем смертью.

... жизнь, говорит, у нас только одна, и та очень скверная, так  какого же черта? Что вы на это скажете? Приходится соглашаться.