Избранное

У Замятина я читала роман «Мы» (рецензия на трилогию антиутопий Замятина, Хаксли, Оруэлла) и рассказ «Часы» (рецензия). Теперь же решила прочесть у него ещё и какую-нибудь повесть. И, выбрав «Наводнение» (хотя иногда его называют рассказом, но это не так важно), не ошиблась. Эти три произведения очень разные, но все мне понравились.

Если в «Часах» заметна перекличка Замятина с Чеховым, то в «Наводнении», видимо, не обошлось без влияния Достоевского, как и в широко известной антиутопии «Мы», в которой чувствуется дыхание Великого Инквизитора. При чтении повести вспоминался мне и Раскольников со своим топором. Прослеживается в ней и идея двойничества, первооткрывателем которой справедливо считал себя Фёдор Михайлович, переведя эту интересную тему из гоголевского мистического мира в мир психологии. Причём похоже, что Замятин успел отразить в своём творчестве раздвоение личности («Наводнение», 1929г) чуть раньше, например, Набокова («Соглядатай» (рецензия), 1930г). И у Замятина мучительным раздвоением страдала женщина, а не мужчина.

Повесть «Наводнение» одновременно и странная, и страшная. Попавшая в приёмную семью девочка-сирота стала своеобразной лакмусовой бумажкой, проявившей тёмные стороны обоих супругов. Ни жена, ни муж и предположить не могли, на что каждый из них окажется способным. Но если отец семейства совершал свои мерзости вполне осознанно, то мать, вероятно, тронулась умом и явно нуждалась в помощи специалиста. А вот несовершеннолетнего ребёнка я не стала бы ни в чём обвинять, хоть девочка и вела себя далеко не самым лучшим образом. Ведь за выстраивание отношений с детьми всегда несут ответственность, конечно, взрослые, в данном случае – приёмные родители.

Трагична и сама повесть, и её финал. Но путь к спасению всегда проходит через правду, какой бы горькой она ни оказалась. Ведь с огромным камнем на душе жить невозможно. Героиня ощутила облегчение и освобождение, рассказав всю правду и признавшись в содеянном. И очень боялась, что ей не поверят. А что будет с ней дальше, уже не волновало эту женщину совсем. «Она медленно, как птица, опустилась на кровать. Теперь всё было хорошо, блаженно, она была закончена, она вылилась вся»…

Как отмечал сам Замятин, интегральный образ наводнения он попытался провести через произведение в двух планах: реальное петербургское наводнение отражено в наводнении душевном.

Что лучше: золотые часы или серебряный кавказский пояс? Эти мужские аксессуары принадлежат двум воздыхателям одной и той же дамы – секретарши Верочки. Причём к золотым часам ещё прилагается даже не комната, а отдельная квартира! Но и серебряный пояс тоже знает себе цену: он обхватывает тонкую талию секретаря коммунистической ячейки и редактора стенной газеты. Так что у девушки есть повод задуматься, и она вся пребывает в сомнениях.

Товарищ Зайцер, занимающийся заготовкой дров для замерзающего Петербурга, всего за один воз дров приобрёл свои знаменитые золотые часы. А сделал он это «ради Верочки - в качестве противоядия серебряному поясу» соперника. Вот они-то и сыграют роковую роль в борьбе за сердце Верочки, развязавшейся между товарищем Зайцером с золотыми часами и товарищем Кубасом с серебряным поясом. Секретарша колебалась и не могла сделать выбор. Как же ей поступить, чтобы потом не пришлось жалеть о совершённой ошибке?

Владельцем золотых часов был преподнесен Верочке «фунт сахару с розовой ленточкой». И в какой-то момент Зайцеру повезло больше: именно он отправляется холодной и снежной ночью провожать Верочку с работы домой. Но вдруг на их пути встречается высокий человек подозрительной наружности. Тут-то и происходит странная телепортация золотых часов из жилетного кармана Зайцера к ночному прохожему. Привычно попятившийся было назад Зайцер вдруг на глазах у изумлённой девушки чудесным образом превращается в Зайцера героического, решившего, что лучшая защита – это нападение. Он даёт незнакомцу сокрушительный отпор, выхватив у того часы и дико прокричав: «Руки вверх! Застрелю!». Верочка была в восторге от героизма и мужества своего спутника и пообещала утром дать окончательный ответ. В том, что он будет положительным, никто уже не сомневался.

На следующий день герой шёл на работу счастливым победителем. На входе в учреждение все сотрудники осыпали его поздравлениями и улыбками. Но в ящике своего письменного стола он вдруг обнаруживает … свои золотые часы: «Так я же его ограбил – этого негодяя!». Верочка всё поняла. И раздались взрывы её неистового, неудержимого смеха…

В конце рабочего дня, проходя с горькими глазами мимо стола Верочки, Зайцер вдруг яростно ломает «эти проклятые, погубившие его часы». А на стене в вестибюле он видит экстренный номер стенгазеты, выпущенный соперником Кубасом, где «был изображён маленький смешной человечек с свирепо вздёрнутыми бровями, в каждой руке у него были огромные часы. Внизу была крупная подпись: "Руки вверх!"».

И Зайцер окончательно сдался, фактически признав своё поражение. Иначе говоря, герой добровольно исполнил свой же приказ: поднял руки вверх. Он сам тихо вышел из игры, из борьбы, из весны…

Мне кажется, что в «Часах» нельзя не заметить влияния Чехова, которого Замятин любил. Ведь он даже стремился "размести сугробы", нанесенные на творчество Антона Павловича метелью революции. На мой взгляд, в этом рассказе неудержимый смех Верочки над Зайцером перекликается со смехом хохотушки Вареньки над Беликовым в момент его падения с лестницы («Человек в футляре»). И увиденная карикатура произвела самое тяжёлое впечатление на каждого из героев: и на Беликова, и на Зайцера. А отнятые у прохожего золотые часы напоминают наглое изъятие драгоценностей у хористки, в числе которых, между прочим, были и часики («Хористка»).

Кто бы что ни говорил, а Замятин – это лютый артхаус. Это даже по знаменитым «Мы» заметно – нет более странной и в то же время завораживающей классической антиутопии. В каком-то смысле Замятин – сводный брат Платонова, который вам так же гарантирует снос башни; а если брать мировых классиков, то Замятин близок к Кафке (коему не повезло стать немного попсовым) и французским экзистенциалистам. Печально, что его не смогли оценить в Советском Союзе. Но оно и понятно – Е.З. не умел писать «нормально», как Союз писателей прописал; он, как и Платонов, если и пытался написать что-то «внятное», по законам соцреализма, все равно получал в итоге нечто потустороннее, отчего коллеги по Союзу наверняка крутили пальцем у виска.

«Рассказ о самом главном» – это не столько художественная проза, сколько размышление, заключенное в формальную сюжетную форму. Не знаю, хотел ли Замятин написать… эм… понятно. Возможно, хотел, но на результат желание писателя не повлияло – получилось максимально туманно, смысл рассказа ускользает, читателя ожидает боль уже на попытках разобраться – а кто этот «я», что постоянно упоминается в рассказе? Неужели Rhopalocera, червяк, который готовится к «смерти» в куколку (только истинный артхаусник мог додуматься сделать главным героем переходную форму членистоногих…)?

Замятину, должно быть, нравилась эта мысль – о перерождении в более совершенную форму после смерти. Ну, или просто о воскрешении. Его Rhopalocera близок к перерождению, у него остался один день жизни в знакомой ему форме. Но Rhopalocera, чувствуя приближение смерти, не осознает, что после этой «смерти» его ждет новый виток существования. Для него этот день – последний. После него словно бы не будет ничего. Приблизительно в том же состоянии пережидают этот день герои-человеки у Замятина. Их день – это гражданская война в России. Человеки проживают военные часы как заключительные в своей жизни. Как и выше упомянутый Rhopalocera, смерть они воспринимают как окончание существования.

Сравнивая героев-человеков с Rhopalocera на пороге «воскрешения», писатель хотел показать естественность смерти и близость человека-животного к общему миру. Его Rhopalocera принимает свое окончание (тут – мнимое), не мучается экзистенциальными мыслями: «А что случится со мной после смерти?». Замятин пытается привести своих героев, из Homo Sapiens, к схожему отношению к смерти. С одной стороны, на примере червяка-бабочки он показывает, что, возможно, мы неправильно понимаем смерть – как полное окончание, хотя то, что мы понимаем под смертью, может быть переходным состоянием перед настоящей смертью (ну, или смерти, в метафизическом смысле, нет совсем). С другой стороны, он хочет добиться сближения людей с природой, которая не мыслит категориями «смерть – плохо, жизнь – хорошо», потому что она (природа) априори не располагает такими оценками.

Как это, собственно, изложено?.. Путано. Странно. Несчастный читатель, не готовый к такому уровню артхауса, начнет мучиться уже на первом абзаце. Воспринимать мир через призму Rhopalocera, знаете ли, нелегко. А чтобы окончательно запутать своего читателя, Е.З. добавляет инопланетные фрагменты – кто? что? к чему это? за что мне это, спрашивается?!

У меня одной это фото с бабочками вызывает беспокойство, интересно?..

Самое прекрасное, что есть в рассказе, – это язык Замятина. Он волшебный. И – что вызвало невероятный прилив ностальгии! – знаменитые тире Е.З. на месте! Ох уж эти тире к месту и не к месту, что влюбили меня в «Мы» (ах, как я скучала по вам, мои родные)! И, конечно, никто так нежно и красиво не пишет о любви, как Замятин. Даже если вы ничего не поймете в смыслах рассказа, вы сможете насладиться великолепными авторскими описаниями, ярчайшими – и лаконичными – образами.

Как итог: сложно, странно, зачем это читать, отнимите у меня кто-нибудь книгу, научите меня так же, читать невыносимо, Замятин – гений ;)

Разве мог мой июньский марафон завершиться рассказом с другим названием? Не думаю, слишком гладко меня вела судьбинушка читательская. Скажу сразу, что полученный опыт – по рассказу каждый день – очень меня обогатил, заставил о многом задуматься, увидеть много нового для себя, как-нибудь обязательно повторю. Жаль, что не на все рассказы получилось написать отзыв тут же.

Замятин большинству известен, конечно же, романом «Мы», а его замечательные рассказы часто остаются недооцененными, как и публицистические работы. И это довольно печально, потому что язык его рассказов – это чудесный язык русского модернизма с элементами орнаментальной литературы, в общем, чудо чудное. И именно это кажется лично мне наиболее ценным в данном произведении. «Русь», по-моему, это не столько повествование, сколько картина, изображающая ту самую, почти мифическую уже Русь.

Рассказ начинается с описания тысячелетнего бора, который видел все и помнит все: и княжеские шеломы, и кивера наполеоновских солдат, и многое, многое другое. И после этого символа Руси, ее укорененности в веках, ее «дикости», «дремучести» ‑ в хорошем смысле – автор переходит к описанию событий.

И неслучайно поволжский городок, в котором разворачивается нехитрое действие, называется Кустодиев, ведь именно такую – кустодиевскую – кондовую, купеческую, красочную, с колоколами да гуляками, с освещенными солнцем куполами и богомольцами, яркую, самобытную Русь изображает Замятин. И даже противопоставляет ее России-Петербургу. И в 1928 году, когда был создан этот рассказ, та Русь, должно быть, уже и правда была отчасти мифом, но она до сих пор с нами, она до сих пор в нас. Да будет так и ныне, и присно, во веки веков. Аминь.

Сказать, что это красиво - ничего не сказать. Это сплошные восклицательные знаки по поводу текста. Фантастика, сказка, чудо, что-то запредельное - это все о стиле, о собранных в предложения словах, в которых пропасть всего: символизм, реализм, мифологизм, и просто ювелирная поэтика.

В общем-то орнаментальная проза и должна быть именно такой, наполненной всем вышеперечисленным, но слог Замятина это особый шик, это от кутюр. Как-то органично сочетаются в его тексте музыка, математика, космос, хаос, жизнь. смерть, духовное и животное в человеке. а также прошлое, настоящее и будущее...
И еще - до мурашек чувствуемое состояние обреченности, прекрасно понимаемое понятие Бог - печь, когда человек не просто поклоняется огню, а огонь в печи для него всё и даже больше чем всё. Ради огня человек теряет честь, а потом и жизнь.

Рядом с этим небольшим рассказом бледно и слишком громоздко выглядит Голдинг. Замятин уместил всю тему "Повелителя мух" в пару строк. В пару слов - тему революции. В полуслове - тема любви. Бывшей и умершей.

А перед финалом всё возвращается: на миг воскресает любовь, человек становится человеком, "и никому не слышная — по белой пыли, по глыбам, по пещерам, по людям на корточках — огромная, ровная поступь какого-то мамонтейшего мамонта."

Дивная вещь.
В малом количестве слов невероятный объем, термоядерная концентрация энергии текста.
Но вот рекомендовать ее не хочется. Она из разряда тех, что "руками не трогать".

Это первое произведение Замятина прочитанное мной. И оно произвело на меня хорошее впечатление, поэтому надеюсь, что и его знаменитое "Мы" мне тоже понравится. Лирическое отступление.
Мальчику подарили книгу о Марсианах. Он со своими друзьями решил послать им письмо. Чтобы они смогли видеть его с Марса. Поэтому зажгли букву "А". А родители как узнали, что он натворил заставили его учить историю.
Теперь о впечатлении, когда мне почти семнадцать я более-менее понимаю взрослых, чем детей. И эта история о разнице поколений, когда дети хотят послать привет Марсиан см, а взрослые не понимают их задумки: "Зачем?" спросил они, ведь им нужно уроки учить, а не фигней страдать.
Все-таки, взрослые не хотят, а может в силу большего опыта, не могут верить в то во что верят лети. Т.к. нам взрослым нужно подавать факты или результат исследований, чтобы во что-то поверить. А не с бухты-барахты прочитав книгу о Марсе, заключить, что там кто-то живёт. А ведь, когда-то и мы верили в чудеса, единорогов и Деда Мороза (хотя в последнего я перестала верить, как увидела родителей за подкладыванием подарков под ёлку)

По-моему, это - шедевр.
До этого у Замятина читал только "Мы", который на фоне Оруэлла особого впечатления не произвёл. Недлинная повесть. 20-30-е годы 20 века. Бездетная пара принимает в семью осиротевшую девочку-подростка. Всё остальное - на одном дыхании. Впечатление - оглушительное. С чем сравнить по степени воздействия? - "Крейцерова соната", "Медный всадник", "Леди Макбет Мценского уезда"? В любом случае ни на что не похоже и планка очень высокая. Питер, Нева - как ещё одно действующее лицо. Кстати, что тоже в плюс, никаких набивших оскомину "примет времени" (типа ЧК, "красный командир"...).Буду читать произведения этого автора, понимаю, что не всё такого уровня, иначе Замятин претендовал бы на лучшего в 20 веке)))
Настоятельно рекомендую

Читая этот рассказ, я постоянно сравнивала его с Преступление и наказание . Пусть главные герои разного пола, у них разные мотивы, но итог один.

Это история большой трагедии. Софья хочет ребенка всей душой. Муж тоже хочет ребёнка. Но всё как-то не выходит. Напряжение между супругами растет, они отдаляются друг от друга. Чтобы спасти свой брак Софья уговаривает мужа взять к себе осиротевшую девчушку. Вроде жизнь налаживается.

Это история большой любви. Софья так любила мужа, что готова была терпеть его измены да ещё и с девчонкой, которую она сама и пригрела. Девчонка выросла и увела у нее мужа. Теперь он каждую ночь с ней, а Софья - одна. Теперь она вынуждена терпеть её улыбки и делать вид, что ничего не происходит.

Всё до поры до времени. Наводнение - здесь как символ неизбежности и освобождения. Как Нева выходит из берегов, затопив всё вокруг, так и чувства Софьи, накопившись до предела, вырываются наружу.

Ничего не понял.

Это был фельетон?..

Это сатира? Надо смеяться или что?

Раскаявшегося дьякона Индикоплова водворили в камеру. Его теперь посадят? Отправят в концлагерь? Расстреляют?..

Очевидно, в 1926 году все всё понимали. Через без малого сто лет я не понял практически ничего.
Смешно не было -- это единственное, что могу сказать совершенно точно.

Очень странная история, при том что "Мы" -- одно из моих любимых произведений, и не только Замятинских...

Рассказ из категории «мем смешной, а ситуация страшная». От Замятина я не ожидала такой циничной веселости. У меня почему-то было о нем представление как об авторе мрачном и серьезном. А тут такой юмор как у Булгакова. Видимо что-то такое было в этих 20-х годах, что совершенно разные авторы писали в похожей манере.
В 1919 году происходит в городе N череда случайностей и маленьких трагедий маленьких людей. Главным героем является бывший священник «Дьякон Индикоплев, публично покаявшийся, что он в течение десяти лет обманывал народ.» Но покаялся он вовсе не потому, что хотел неких плюшек от новой власти, а потому что влюбился - впал не в марксизм, а в марфизм. Избранницу его зовут Марфа, и «Дом, дьяконицу, детей, деньги, диван — все прочные «д» дьякон оставил позади и жил теперь среди взвихренных «р»: фотографии Маркса и Марфы, кровать без простынь, брошюры, окурки.» Как вы догадываетесь, подобные резкие перемены в жизни редко заканчиваются хорошо.
Но даже и это еще не беда, а полбеды. Прошел по городу слух, что будут выдавать сегодня служащим некую загадочную прозодежду. Что она из себя представляет никто не знает, но, из-за всеобщего обнищания, все жаждут ее получить. Казалось бы, причем тут любовные метания бывшего дьяка, но именно прозодежда его и погубит. А если захотите узнать подробности, то читайте рассказ. Несколько страниц удовольствия от отличного русского языка вам гарантированы.