Не греховная плоть мучает мя, а сердце тепла ищет; человека ищет; свободы духа ищет. Ведала ли ты, Матерь Божья, как тяжко жить на белом свете без свободы духа? Знала ли ты оковы без железа, которыми выжившие из ума старцы пеленают души людские?

Идешь по болоту, прыгнешь на кочку, и она сразу уходит во мшарину. Так и люди темные. Торчат будто над бездной болота жизни, а обопрешься об такого человека - он весь уходит во мшарину невежества и тебя тянет за собой.

В редкости падает на избранницу любовь: водой не залить, хмелем не увить и цепями не спеленать; она горит до самой старости...

Не верю в то, — повторила Ефимия. — В Писании сказано: «И создал Господь Бог человека из праха земли, и вдунул в него жизнь, и стал человек душою живою». А разве у женщины не живая душа? Отчего Бог не сотворил так же женщину, как мужчину? Или она не человек? Пошто Бог сотворил тварь ползучую прежде женщины?

Минутку они стояли лицом в лицо, как на безмолвном поединке — судьба с судьбою.

«Да лобзает он меня лобзаньем уст своих! Ибо ласки твои лучше вина...»

В одной любови пристанище, Дарьюшка. Без любови нету радости. Любовь как птица поднебесная. Над головой летает, а не всем в руки дается. Коль схватишь в руки, не отпускай — твоя будет».

- И еще сказано, что змей ползучий совратил жену яблоком. Отчего змей не обольстил человека, а жену? Человек сказал богу: «Жена, которую ты мне дал, она дала мне яблоко от запретного древа, и я его ел». Такого человека, Александра, я бы не стала звать мужем. Он съел яблоко, а вину свалил на жену. Такой человек презренный.

мужику — дело, бабе — сдобное тело да вывеску подходящую.

Отрезанный ломоть к буханке не прижмешь.

Молодежь. Она всегда отчаянна и безрассудна.

• Помни же, - продолжала Ефимия, - отвергаю я Писание, где сказано, что жена - раба мужа свово. Не рабою, а равною быть хочу. Любви ищу, а не блуда. Такою вели меня на суд Собора, такой я пошла в Сибирь далекую.

Она поразила меня своей непосредственностью. Если она, как её считают, психическая, то каковы же мы, нормальные? Её можно видеть всю, и она не считает нужным срывать свои мысли и чувства. А мы, я лично, живу, как кресло в чехле: сам чехол чистый, выстиранный, а под чехлом пыль и грязь. Я прячу свои мысли, она их держит на ладони. Она обнажённая, а мы, я лично, в панцире условностей, недомолвок. Может быть, она из будущего? Действительно, из "пяти мер жизни"?

Жизнь, как и река, - с истоком и устьем.
У каждого - своя река. У одного - извилистая, петлистая, с мелководьем на перекатах, так что не плыть, а брести приходится; у другого - бурливая, клокочущая, несущая воды с такой яростью, будто она накопила силы, чтоб пролететь сто тысяч вёрст, и вдруг встречается с другой рекой, теряет стремительность, шумливость, и начинается спокойное движение вперёд, к устью.

Судьбы!..
Кому ведомо в истоке жизни, какая его ждет судьба? Злодейка или добрая покровительница? Что ему на роду написано пережить; на каком ухабе споткнуться и сломать себе голову?

Та секунда, что на часах, уже не наша, она канула в вечность. И что-то в тебе, во мне, во всей вселенной ушло безвозвратно в вечность. Но кто сумеет ответить, что же ушло? А что возродилось? По закону физики, ничто не исчезает бесследно.

Везде, везде насильники с оружием. И люди кругом немые, точно камни. Гонят их в цепях, сажают в тюрьмы, мучают на каторгах, и они идут, идут по России, гремят цепями и молчат. Вечно молчат. Долго ли они будут молчать? И царь на престоле сидит в крови, и жандармы в крови, и люди все терпят, терпят, и молчат, как мыши.

Всякая жестокость, как щитом, укрывается отечеством, народом, подразумевая под народом малую кучу злодеев, дорвавшихся до жирного пирога.

Шина Жестокости, все и вся подчиняет единому намерению: подавить Слово, Мысль, Желание и все человеческое в человеке.