Кысь

Перебелять новую сказку: «Колобок». Смешная такая история, ужасти. Этот колобок и от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от медведя, и от волка. По лесу знай себе катался. Песенки пел веселые, с прибаутками: «Я колобок-колобок, по амбару метен, по сусеку скребен, на сметане мешен, на окошке стужен!» Бенедикт радовался за колобка, пишучи. Посмеивался. Даже рот открыл, пока писал. А как дошел до последней строки, сердце екнуло. Погиб колобок-то. Лиса его: ам! – и съела. Бенедикт даже письменную палочку отложил и смотрел в свиток. Погиб колобок. Веселый такой колобок. Все песенки пел. Жизни радовался. И вот – не стало его. За что?

На полках в складе давно порядок заведен: сразу видно, какой книге где
место. А то у тестя Гоголь рядом с Чеховым стоял, - сто лет ищи, не найдешь.
А на все наука должна быть, али сказать, система. Чтобы не тыркаться без
толку туда-сюда, а сразу - пошел и взял.
... Нет восьмого номера. Ну, может, и ошибся, может сунул не туда...
бывает... тут "Северный Вестник", тут "Вестник Европы", "Русское Богатство",
"Урал", "Уральские Огни", "Пчеловодство"... тут нет... "Знамя", "Новый мир",
"Литературият Башкортостон"... читал, Тургенев - читал, Якуб Колас - читал,
Михалков, Петрарка, Попов, другой Попов, Попцов, Попеску, "Попка-дурак.
Раскрась сам", "Илиада", "Электрическая тяга", - читал, "С ветром споря",
"Справочник партизана", Сартр, Сартаков, "Сортировка бытового мусора",
Софокл, "Совморфлоту - 60 лет", "Гуманистические аспекты творчества
Шолохова", "Русско-японский политехнический словарь", - читал, читал,
читал...
Бенвенуто Челлини; "Чешуекрылые Армении", выпуск пятый; Джон Чивер;
"Чиполлино", "Черный принц" - ага, вот и ошибся, эту не сюда; "Чудо-дерево";
"Чума"; "Чумка у домашних животных"; "Чум - жилище народов Крайнего Севера";
Чулков; "Чулочно-носочное производство"; Чулаки; "Чукотка. Демографический
обзор"; Чандрабхагнешапхандра Лал, том восемнадцатый; "Чень-Чень. Озорные
сказки народов Конго"... читал; Кафка; "Каши из круп", "Как мужик гуся
делил"; "Карты звездного неба", "Камо грядеши?", "Камское речное
пароходство"... читал; "Що за птиця?"; Пу Сун-лин; "Пустыня Гоби", "Ракетам

• пуск!", "Убийство в Месопотамии"; "Убийство в Восточном экспрессе";

– Ведь и ты, юноша, причастен! Причастен! – даром, что раззява, невежда, духовный неандерталец, депрессивный кроманьон! А и в тебе провижу искру человечности, провижу! Кое-какие надежды на тебя имею! Умишко у тебя какой-никакой теплится, – продолжал оскорблять Никита Иваныч, – душа не без порывов, н-да… «Суждены вам благие поры-ы-ы-вы, но свершить ни-чччче-го не дано!» – пропел Никита Иваныч омерзительным голосом, как козляк проблеял. – Ну а мы с тобой вот и свершим что-нибудь симпатичное, душепользительное… Есть в тебе, пожалуй, какой-то артистизм…
– Никита Иваныч! – обиделся Бенедикт. – Да что же вы все слова какие!.. Лучше бы сразу ногой пнули, ей-Богу, что же вы обзываетесь!..

— Так... Свободы... Тут у меня записано... памятка... не разберу. У тебя глаза помоложе, прочти-ка.
— Э-э-э... Почерк какой корявый... Кто писал-то?
— Кто-кто, я и писал. Из книги списывал. Консультировался, все чтоб по науке. Читай давай.
— Э-э-э... свобода слева... или снова... не разберу...
— Пропусти, дальше давай.
— Свобода... вроде собраний?
— Покажи-ка. Вроде так... Ну да. Значит, чтоб когда соберутся, чтоб свободно было. А то набьется дюжина в одну горницу, накурят, потом голова болит, и работники с них плохие. Пиши: больше троих не собираться.

Вот в поскакалочки игра хорошая, веселая. Значит, так. Правила такие. Свечки потушить, чтоб темно было, сесть-встать где попало, одному на печку забраться. Сидит он там, сидит, да ка-а-ак прыгнет с криком громким, зычным! Ежели на кого из гостей попадет, дак непременно повалит, ушибет, али сустав вывихнет, али еще как пристукнет. Ежели мимо, - дак сам расшибется: голову, али колено, али локоть, а то и ребро переломит: печь, - она ж высокая. Об тубарет в темноте удариться можно, - будь здоров! Об стол лбом. Вот ежели не разбился, опять на печь лезет, а ежели из игры выбыл - другому уже невтерпеж: пустите, теперь я прыгну! Вопли, крики, смех, - право, уписаешься, такая игра чудесная. А потом свечки зажжем да и смотрим, кто как повредился. Ну, тут, конечно, еще больше хохоту: вот ведь только что был у Зиновия глаз, - ан и нетути! А вон у Гурьяна рука надломивши, плетью висит, какой теперь с него работник?
Конешно, ясное дело, ежели мне кто член какой повредит, урон тулову причинит, это не смешно, это я осерчаю, спору нет. Тут и рассуждать нечего. Но это если мне. А если другому - тогда смешно. А почему? - потому что я - это я, а он - это уж не я, это он. А Прежние говорят: о! ужас! как можно! - а того не понимают, что если бы все по-ихнему было бы, то и смеха, веселья никакого на свете бы не было, а сидели бы все по домам постные и унылые, и ни тебе приключений, ни плясок вприсядку, ни визгу бабьего.
А еще мы в удушилочку играем, и тоже занимательно: подушкой на личико навалишься и душишь, а тот-то, другой, брыкается, вырывается, а вырвется - весь такой красный, вспотевши, и волоса врозь, как у гарпии. Редко кто помирает, народ же у нас сильный, сопротивляется, в мышцах крепость большая, а почему? - потому что работает много, в полях репу садит, каменные горшки долбит, снопы вяжет, деревья на бревна рубит.