Фокус

– Существует много причин, почему люди не любят евреев. Например, у них нет принципов.
– Нет принципов.
– Да. В торговле можно обнаружить что они, например, мошенничают и обманывают. Это то, что люди…
– Дайте мне разобраться. Сейчас вы говорите обо мне?
– Ну, нет, не о вас, но… – его правая рука начала дрожать.
– Мистер Ньюмен, меня не интересуют другие люди. Я живу в этом квартале, – они уже приближались к его магазинчику, – и в этом квартале больше нет евреев, кроме меня и моей семьи. Я когда-нибудь обманул вас в торговле?
– Дело не в этом. Вы…
– Сэр, я прошу прощения. Вам не нужно объяснять мне, что некоторые евреи мошенничают в торговле. Об этом нет разговора. Лично я знаю совершенно точно, что телефонная компания взимает пять центов за звонок по городу, хотя может получить хорошую прибыль, взимая один цент. Это факт из официального обследования коммунальных услуг. Телефонная компания управляется и является собственностью не-евреев. Но когда я опускаю пятак, чтобы позвонить, я не злюсь на вас только потому, что вы не-еврей. И не-евреи по-прежнему обманывают меня. Мистер Ньюмен, я спрашиваю вас, почему вы хотите, чтобы я убрался отсюда.
Они остановились возле освещенного окна магазина мистера Финкельштейна. Квартал был безлюден.
– Вы не понимаете, – кратко сказал Ньюмен, прижимая свою дрожащую руку к животу. – Дело не в том, что сделали вы, а в том, что делают другие люди вашей национальности.
Мистер Финкельштейн долго и пристально смотрел на него. – Иначе говоря, когда вы смотрите на меня, вы меня не видите.
– Что вы имеете в виду?
– То, что я сказал. Вы смотрите на меня и меня не видите. Вы видите что-то другое. Что вы видите? Вот этого я и не понимаю. Вы сказали, что против меня вы ничего не имеете. Тогда почему же вы пытаетесь избавиться от меня? Что вы видите такого, что раздражает вас, когда вы на меня смотрите?

– На днях, – осторожно начал мистер Финкельштейн, – в магазин зашел незнакомый мне негр и спросил сигареты «Кэмэл». У меня не было «Кэмэла» и я сказал ему, что у меня их нет. – Для кого ты их бережешь, – сказал он, – для Гольдберга? Если бы мы были на улице, я бы ударил его ящиком. В подобные моменты, у меня возникают определенные чувства к таким людям. Они не часто ко мне заходят. Но я стараюсь о них не думать. Я говорю себе, – в конце концов, скольких негров я знаю? Лучше будет, если я скажу, что мне не нравится этот негр и тот. Но у меня нет никаких прав обвинять весь народ, потому что всего народа я не знаю, вы понимаете, о чем я? Если я никогда не видел калифорнийское мамонтовое дерево, какое право я имею говорить, что оно не так велико, как о нем говорят? Вы понимаете, о чем я? – Я не имею права.