Поросячья этика

Мы играем в индейцев. Цирк по сравнению с нами - просто виды Палестины в волшебном фонаре.

Сэм прислонился к острому углу каменного здания. Чужие лица мелькали мимо него тысячами, и ни одно из них не обратилось к нему. Ему казалось, что он уже умер, что он призрак и его никто не видит. И город поразил его сердце тоской одиночества.

Я хоть и не женат, но тоже не хуже любого многоженца сумею показать себя растреклятым дурнем.

Мы с Перри зашагали к салуну «Серый мул» — к этой старой глинобитной хибаре возле станции.
— Заказывай, — сказал я, как только мы поставили по одному копыту на приступку у стойки.
— Мне воды с сассапариловым сиропом, — говорит Перри.
Поверишь ли, я чуть языка не лишился.
— Валяй, оскорбляй меня, не стесняйся! — говорю я ему. — Но зачем же так пугать бармена? Может, у, него больное сердце.

пока не покончил жизнь супружеством

— Да пошел ты к черту, Бак, — вежливо, как я и опасался, отвечает Перри.

А меня даже на свадьбу не позвали. Я так понимаю, что невеста с ходу проработала всю мою родословную и наружный фасад моих привычек и рассудила про себя, что Перри сноровистей побежит в парной упряжке, если никакой неправоверный мустанг, вроде Бака Капертона, не будет ржать в окрестностях супружеского корраля.

— Сэм, знаешь, кто у меня любимый герой в Библии?
— Ты погоди, — говорю я. — Мало-помалу придешь в чувство.
— Царь Ирод.