Черный обелиск

-Голосам все известно. Разве ты их не слышишь?
-Это ветер
-Да, пусть ветер. Если бы только не причиняло такой боли
-А что причиняет тебе боль?
-Перепиливание. Они же могли бы резать, тогда дело пошло бы живее. Но это тупое, медленное перепиливание! И все опять срастается, оттого что пилят слишком медленно! А тогда они начинают сначала, и это продолжается без конца. Они распиливают тело, а оно все время срастается, и так без конца.

-почему они сердятся?
-они вдруг замечают, что в них есть какая-то лживость, и не хотят слышать напоминаний об этом

я опасаюсь затевать разговор, который может вдруг соскользнуть в бездну

когда человек в отчаянии, он легче идет на встречу приключению

наслаждайся жизнью и размышляй, только когда это необхоимо

мы предатели по отношению к самым своим благородным чувствам

Никто никого не старается убедить или что-нибудь доказать: люди встретились и беседуют, причем собеседники нередко говорят о совершенно разных вещах, но отлично понимают, о чем идет речь, именно потому. что один другого не слушает.
[о душевнобольных]

…Все, что позади тебя. Оно только и ждет, чтобы ты отвернулся и можно было бы исчезнуть!… Все дело в том, чтобы обернуться очень-очень быстро, и тогда успеешь еще увидеть, что их нет…

– Вы загрязняете красу нашей фирмы. Кроме того, совершаете святотатство. Ведь это же памятник, предмет, так сказать, священный.
– Он становится памятником только на кладбище, – заявляет Кнопф и деревянной походкой идет к своей двери.

Единственное, что он ненавидит – это городской крематорий. Крематорий – нечестный конкурент. Мы тоже его недолюбливаем: на урнах ничего не заработаешь.

Женщина, которую пожелал другой тут же становится нам дороже.

Ему вечно хочется докопаться, почему именно происходит то или другое, — и в этом его беда. Это портит его лирику и делает в жизни недоверчивым.

Каждая жензина врет, а если не воет, так ей грош цена.

-А почему покойники выглядят совершенно иначе, чем живые, - спрашивает Вильке, - даже близнецы?
-Оттого, что их лица уже не искажены, - отвечает Курт Бах.
Вильке даже перестает жевать.
-Как так?
-Не искажены жизнью, - поясняет монист.

Днём к этим вещам чувствуешь гораздо меньшую склонность, чем ночью, когда ты одинок и ничего другого не остаётся.

"-Предметы. Всё, что позади тебя. Оно только и ждет, чтобы ты отвернулся и можно было бы исчезнуть!"

Я не более одинок, чем любой бык в бычьем стаде.

Я не желаю слышать разговоров о том, что, отказываясь, только расписываюсь в своей влюбленности.

Только если окончательно расстанешься с человеком, начинаешь по-настоящему интересоваться тем, что его касается.

Окна раскрыты: недоделанный лев прикорнул на полу — кажется, будто у него болят зубы, — а рядом мирно стоят две пивные бутылки.