Шатуны

— Обожаю я вас, Анатолий Юрьевич, — продолжала Клавуша. — Так бы на вас сковородку и надела. Люблю, когда в пеньке имеется разум.
— Вот вы меня за пенек принимаете, Клавдия Ивановна, — радостно улыбнулся Падов, — а я ведь грущу, оттого что я всего-навсего — человек и заброшен в этот, по известному выражению, грязный подвал Вселенной.

Иногда только у затылка ему слышалось исходящее из него самого невиданное пение, вернее, пение невиданной «радости», только не обычной, земной или небесной радости, а абсолютно внечеловеческой и мертвенно-потусторонней.

Все были заняты собой и своими гнойными мыслями.

Воздух чернел то от взрывающихся, то от сгнивающих мыслей.

«Лучше своя вошь, чем Дары свыше», — все время бормотал он про себя и отходил в сторону.

Падов в покое бродил по комнате и приговаривал:
— Я чайку попью, попью, Аннуля, а потом опять вспомню, что могу помереть… И не пойму, не то сладко становится от этого, не то чересчур страшно…

Недаром даль и пространство давно стали инобытием русского Духа.

Другой философ — Юра — был очень толст, мутен, словно с чуть залитыми глазами аскета, вставленным в трансцендентно-облеванную свинью; кроме того, ему казалось, что его вот-вот зарежут.

К тому же все общее, объединяющее людей, казалось ему глупым и детским.
— Свое, свое надо иметь, — глухо бормотал Федор, отбрасывая ногами подворачивающийся мусор.

Не только смерть была его душою, но и общая загадочность чужих существований. Вернее, все это было связано в единое, необъятное и недоуменное отношение к внешне-живому, к людям.

— Андрей Никитич, что же все-таки с вами, объяснитесь, ради бога… Может быть, нас всех ждет такая участь. Что с вами?
— У меня отнялись мысли, — вдруг ответил Андрей Никитич.
— Как отнялись?! Значит, вы ни о чем не думаете?
— Ни о чем.

Падов содрогался в забытьи. Его мысли, точно обесцениваясь, падали с него, как снег с волшебника.
А за мыслями — оставалось оно, непознаваемое.

Все присутствующие в этой пивной были заняты своим делом: кто пил, уткнув нос в водку; кто спал; кто просто стоял в углу. Никто не обратил внимания на Падова. Одуревший от самого себя, вечерним троллейбусом он приехал к себе домой в одинокую каморку, где в углу у окна висел портрет Достоевского.

«Самое главное — это одичание», — проговорил Падов в засохшее ухо инвалида. Тот радостно улыбнулся провалившимся черным ртом.

Я отчужден от самого себя больше, чем от неба.

Я люблю этот таинственный, черный мир, куда мы заброшены.

А у вас ничего нет… Кроме отчаяния!

Жизнь и метафизика означали одно и то же; жить значило пропитать своим потусторонним видимую жизнь.

Старик замер; душа его опустилась перед раскрывающейся бездной.

Иоганн, скрючившись, вынул из кармана коробочку с жучками и стал иголкой препарировать их, разделяя на части. «Золотые руки» говорили про него. Он делал это так, как будто разбирал стихи, написанные на древнем языке.