Леонардо да Винчи. Воскресшие боги

Когда мне время от времени попадаются книги о непризнанных гениях, о людях, не оцененных по достоинству при жизни, - а они мне попадаются с завидной регулярностью - так и хочется изобрести машину времени. Нажать бы так на рычажок-тумблер, ярко светящийся в сумерках ноябрьского вечера, потыкать по кнопкам-переключателям, выставить на небольшом экранчике-дисплее цифру нужного века - и мигом перенестись в чье-то несправедливое прошлое. Не чтобы что-то там изменить (я помню про бабочку - спасибо за то Рэю Брэдбери) - чтобы вдохнуть хоть капельку веры в людей, не добившихся при жизни должного уважения к их поистине великим трудам, людей, целиком отдавших себя науке, обществу, искусству, не получивших взамен любви и признания толпы, а получивших лишь в ответ насмешки, оскорбления, испепеляющее равнодушие. Не знающих еще и не догадывающихся даже, что после смерти они станут идолами и эталонами - вкуса, меры, ума, фантазии, что будут признаны однажды гениальными творцами и мастерами, великими учеными. Изменило бы что-то это знание в их жизнях? Спорный, конечно, вопрос... Но думается отчего-то, что это избавило бы - хотя бы на миг - от сомнений в нужности и полезности того, что они делают, разуверило бы их в собственной никчемности...

Я бы завела воображаемую машину времени на пятнадцатый век (а именно туда меня, кстати, и переместила замечательная книга русского, Дмитрия Мережковского) и отправилась бы прямиком к тому, кто бы помог мне ее построить (история закольцовывается, ага).

Я бы стала тем самым верным учеником, которых так всегда не хватало великому Леонардо да Винчи: его ведь предавали бессчетное количество раз, осуждали за спиной и в глаза. рылись в бумагах, чертежах, злословили, вместо того чтобы попытаться понять по-настоящему.

Я бы терпеливо выслушала его исповедь - о непростой жизни и муках творчества и научного поиска. Я бы записала слово в слово - для потомков - правду из первых уст.

Я бы посочувствовала и утешила - как могла. Не забыла бы упомянуть при этом о бешеной популярности его творений после его кончины. Люди будут выстаивать очереди, чтобы прикоснуться через полотно и через века к той мимолетной гениальности, оставшейся навечно, с придыханием будут взирать на его картины, будут восхищаться многосторонностью его интересов, назовут величайшим человеком своего времени. Как жаль, что Мастер его не застанет. Как жаль, что все приходит слишком поздно...

А пока - одинокая. непризнанная кем-то фигура, вечный странник-скиталец без своего угла. Прозванный за глаза лицемером, глупцом, наивным мечтателем и даже еретиком. Якобы учит всех не стремиться к невозможному, а сам, похоже. занят лишь этим. Начавший тысячи дел одновременно, не закончивший почти ничего, одержимо грезящий о летательной машине, пишущий картину несколько лет, когда другие успевают за этот срок куда больше..

Чудаковатый, странный, точно не от мира сего. Его скромность на фоне более уверенных в себе соперников кажется слабостью, но, быть может, в том и заключается подлинная сила - личности и необъятной души?

Из-за жестокой, часто глупой и бездарной толпы окончательно разуверившийся в себе и собственном таланте. Вопрошающий и взывающий к Небесам с обидой и невысказанной вслух мольбой: "Боже, для чего ты меня оставил?" И вместе с тем (его противоречивая натура была невозможно многогранной) до одури любящий жизнь, природу, которой поклонялся с раннего детства, животных. Верящий не в себя - прогресс человечества.

О многом, многом хочется спрашивать, но поздно уже и да, неловко как-то бередить старые раны...

Кем для тебя все-таки, творец, была Мона Лиза? Случайной музой и терпеливой натурщицей или все же чем-то большим, если верить этой замечательной книге? Что ты все-таки хотел сказать нам ее портретом? Что поведал миру, а мы так до сих пор и не поняли?..

Правда ли, что в Джоконде - этой скромной замужней женщине - ты наконец-то нашел свою родственную душу. "И в глазах ее отражалась душа моя..." - так, кажется?

Вот разве спросишь - разве хватит сил и наглости - спросить настолько личное, закрытое, да и к чему теперь? Ведь есть книги, подобные этой, мы можем благодаря восхищаться такими прекрасными догадками. Я верю, что такое могло происходить на самом деле. А так это было или не так, теперь уже никто не скажет. Я просто верю в эту случившуюся на склоне лет (ему было за пятьдесят) любовь-наваждение, плодом страсти которой стал портрет - на века. Одинокий ученый-живописец наконец-то нашел ее - верную подругу, сестру, человека, мыслящего, как он, человека понимающего. И на краткие три года - именно столько длились их встречи для работы над полотном - он стал самым счастливым из людей.

Странно, никогда не любила этого самого знаменитого его творения, не понимала абсолютно, что в нем находят. Глупая... Это не живописный памятник конкретной женщине, жившей задолго до нас. Это ода той вспыхнувшей духовной любви. Оттого, наверно, он так притягательна и загадочна до сих пор - нельзя прочесть и расшифровать со всей ясностью что-то настолько личное.

Мне чертовски интересно было послушать и его размышления о дружбе и друзьях, соперниках (Микеланджело и Рафаэле), смысле жизни, искусства, науки. Посмотреть на мир его глазами - его уникальным всеохватным взглядом. Я восхищалась всю книгу: это человеку интересно все!

Да, о многом бы, конечно, хотелось еще узнать - обожаю слушать рассказы о творческих людях и самом процессе творчества, но поздно: карета в полночь превращается в унылую тыкву, а машина времени - в набор бесполезных железяк.

Пытаюсь запомнить - рассовать по чертогам памяти - все увиденное, впитать в себя как можно больше, зарядиться (и заразиться) этим импульсом творчества. Когда всю ночь размышляешь над научной идеей, думаешь над эскизом, упрямо складываешь, как в детстве - кубики, слова в стихотворные строчки.

Машу рукой - до новых встреч, Мастер, на страницах уже других биографическо-мемуарных книг, а быть может, и даже художественных - как знать?

И благодарю Мережковского за такое увлекательное, захватывающее. познавательное путешествие в мир живописи, науки и страдающей души, мир острого ума, невероятной фантазии и желания проникнуть во все тайны природы.

На экране - "двадцать первый" (век, разумеется). Закрываю глаза, а открыв их, вижу исписанный плотно-плотно привычный лист бумаги - впечатлений от книги не счесть. Погруженная в мысли о прочитанном романе, уже думаю о том, как бы здорово было бы прочесть что-то о соперниках да Винчи - тех самых Микеланджело и Рафаэле.

Но это - в другой раз, с другой уже машиной времени, с другим маршрутом, другими собеседниками.

Поэтичная история жизни, полная испытаний и невзгод, падений и успехов. Вдохновляющая, поучительная. Стойкость и верность мечте. Независимость ни от кого. Умение идти своим собственным путем, не оглядываясь на окружающих. Приятными и полезными были минуты чтения этой книги. Она чертовски затянута и вместе с тем невообразимо прекрасна.

Тяжело давалась книга.
Великое было это время и страшное. Создавались шедевры и разрушались во имя религии уникальные творения прошлого и настоящего.
Самым жутким эпизодом для меня стал вроде бы второстепенный. Дети инквизиторы. Они толпами мчались по городу, указывая на бесовское и стыдное. Ничего, что они почти не умеют читать, но они знают, какие фолианты нужно сжечь. И ведь они искренни в своем безумии, направляемые желанием и волей очередного фанатика, они наслаждаются данной им властью. Сколько бесценных картин, скульптур, книг, древних папирусов бесследно исчезло тогда с лица земли!
Как легко управлять толпой! Нужно только избавиться от таких понятий, как милосердие, справедливость, совесть.

Очень много сцен разрушения, убийств, творимых объединенными яростью и ненавистью толпами.
Противоречива фигура Леонардо. Он не плохой, не хороший. Он художник, мыслитель, изобретатель, стоящий над толпой. Он полностью погружается в то, что творит, то ли это лицо Христа, то ли великолепная машина для убийства. Он не задумывается, что принесет в мир его детище, добро или зло. Он выше этих понятий.
Талантливый во многом, увлекается, загорается и с головой погружается в новое, бросив на полпути то, чем только что был занят.
Леонардо жалеет тех, кто оказывается рядом с ним, но, если несчастный отойдет подальше, он тут же о нем забудет. Люди для него - объекты наблюдения, ему нужно увидеть и запомнить, как ведут себя мышцы лица и тела, когда человек болен, радуется, горюет, отчаивается, умирает.
Почти на всем протяжении книги Леонардо наблюдатель или творец. У него со многими хорошие отношения, но близости нет ни с кем, жалеет многих, но никто ему не дорог. Он не осуждает и не оправдывает человеческую несправедливость, он просто созерцает.

Леонардо мучается от своего одиночества, но и изменить этого состояния не может. Ему нужно познать все больше, всегда ему мало, никогда он не удовлетворен сделанным, всегда у него впереди то, к чему он еще не прикасался. Вечная погоня за знанием. И одна постоянная страсть - взлететь в небо на созданных им крыльях.
Великий человек. Но человек ли?
В книге много действующих лиц, знакомых нам по курсу истории. Но все они так или иначе появляются здесь в результате встреч с Леонардо. По-новому открылись для меня Микеланджело и Рафаэль.
Любви к человечеству книга вряд ли добавит, безжалостно рассказывая о самых низких и преступных деяниях его представителей. И в то же время остается надежда, что там, где создаются такие великие произведения искусства, не может все не обернуться к лучшему.

Прочитать эту книгу я решила после посещения музея в Кракове, где я увидела оригинал картины "Дама с горностаем", Леонардо да Винчи; и была поражена датой написания этой картины - 1490 год.
Конечно же при прочтение этого по истине историко-философского труда - мне очень хотелось встретить описание работы Леонардо, именно над этой картиной. Девушка на картине - это мона Чечилия. Далее цитаты:

В книге есть подробное описание жизни не только Леонардо да Винчи, а вместе с тем таких известных личностей как герцог Моро Сфорца, Чезаре Борджа, Микеланджело, Рафаэль, Лев Х - папа Римский, Франциск I - король Франции. Их судьбы влияли и на судьбу Великого художника - автор сделал правильно, что так детально описывал всех кто рядом с Леонардо - это дает в полной мере понять страдания и мытарства изобретателя.
Книга очень неоднозначная. Как на картинах Леонардо святые изображены как обычные люди; так и автор рассказ нам о жизни обычного человека, который мечется от Бога к ереси; с трудом заканчивает начатые работы; имеет романтическую мечту всей своей жизни - создать крылья для людей; одинок и не понят; страдает от любви. Гениальный человек родившейся не в свое время.
Так же примечательным для меня моментом было описание русских послов и их знакомство с да Винчи.

Христос и Антихрист 1000 лет спустя. Из гонимой, церковь становиться «воинствующей и торжествующей». Наряду с эпохой Возрождения процветает Святая Инквизиция. Италия раздроблена амбициозными князьками, которые в случае опасности готовы позвать иностранцев для удержания своей власти, не обращая внимания, что те разграбляют страну. В центре Ватикана процветает распутство, большие ресурсы тратятся на развлечения. Относительная свобода дает толчок искусству и некоторым наукам, особенно если они в услужении у власти. В этом хаосе человеческих чувств, продолжается противостояние Христа и Антихриста, Неба и Земли, Света и Тьмы. И уже трудно разделить их, все смешалось и перевернулось. Когда вершинка иерархии разлагается, народ устремляется по образующим основное течение руслам.

Вновь вспомнили о прошлых Богах, одежда аскетов первых христиан оказалась не по размеру, зато вакханалии Диониса более близки по духу как массам, так и их правителям. И в этом обществе начинают предвещать Антихриста, конечно не из своей среды.

В книге, единственным кандидатом на эту роль, выдвинутым народом и слухами, был Леонардо да Винчи. Большой человек – большая должность. А то, что глаз у него добрый и зла не кому не делал, так это хитрость дьявольская, обольстить хочет и заманить в свои сети. Не даром люди, которые пытались понять его, с ума сходили, а один ученик его даже повесился.

Не просто вмещать противоречия. В буддизме, например, это один из этапов продвижения ученика. В христианстве проще, что решено отцами церкви и Вселенскими Соборами, то и есть истина, а иначе - ересь все это и анафема тому, а в то время – на костер. Леонардо, похоже избежал этой участи, так как служил власти. Хотя ходил по грани, так как власти менялись и можно легко было попасть в немилость. Помогло, что покровительство искусству входило в моду и художникам многое прощалось. Вопросу попыткам вмещения двойственности в книге уделено большое внимание. Отдельные герои произведения с самого начала книги пытаются понять Леонардо, разобраться в нем, что им ведет, свет, или он от тьмы.

Особенно хочется отметить описанный автором образ Леонардо - «не от мира сего».

Как «оставаться неподвижным и ясным», сегодня решают некоторые практики. Леонардо уже владел этим навыком, в своем естественном состоянии. Он был вне происходящих вокруг него событий. Он жил как исследователь окружающего мира, как ученый, в состоянии созерцания.

Это медитация без отрыва от жизни – идеал для многих аскетов.

Неожиданным было описание дружбы Леонардо с Н. Макиавелли. В чем-то у них были одинаковые судьбы, они оба – одиночки и одиноки в мире самоутверждающейся толпы. Где-то они дополняют друг друга, в другом – противоположны и несовместимы. Все эти детали подводят читателя к необходимости умения различать и вмещать. За смутными слухами может скрываться интересная личность.

Философская линия в романе не навязчива, переплетена с сюжетом. Автор на подобии Леонардо при изучении анатомии, разделяет на детали, а потом соединяет, исходя из реальных исторических событий.
Книга с первого прочтения становится любимой, может быть интересна тем, кто интересуется христианством, но не сильно зависит от мнения официальной церкви, а также читателям любящим историю средних веков, жизнеописание людей искусств.
Концовка книги плавно перетекает к будущему продолжению трилогии в России. С удовольствием продолжу чтение про похождения Антихриста в народной молве.

Есть люди, вся жизнь которых - вечный поиск, отчаянное стремление к совершенству. Они - новаторы, гении, пришельцы из других миров и времен. Для них не слишком важно, сопутствуют ли им в пути фанфары или плевки. Их стремление проникнуть в тайны мироздания так велико, что порой вступает в спор даже с инстинктом самосохранения. И, пожалуй, вряд ли кто-нибудь из них колебался бы, предложи им лукавый змей плод с древа познания.

Дмитрий Мережковский написал книгу о человеке, которого я бы назвала олицетворением самой сути итальянского Возрождения. Леонардо да Винчи стал одним из тех немногих, чьи труды были оценены по достоинству ещё при жизни, в странное и смутное время, когда посягательство на бессмертную душу человека, порча и колдовство карались куда суровее, чем покушение на жизнь, когда на алхимиков просвещенное общество взирало куда благосклоннее, чем на ученых, когда было проще простого прослыть колдуном, еретиком и безбожником.

Так что не сложно понять мучительные сомнения, которые терзают мятущуюся душу Джованни Бельтраффио, ученика Леонардо да Винчи. Мастер, который так добр и снисходителен к окружающим людям, не видит ничего зазорного в том, чтобы создавать орудия массового поражения и служить тиранам. Сфорца - так Сфорца, Борджа - так Борджа. Пытливый и беспокойный ум как будто действует вне рамок нравственных категорий.

И вместе с тем Мережковский пишет о да Винчи так, что слова о воскресших богах отнюдь не кажутся причудливой метафорой. Откуда этот исключительный талант и доброта, смирение, покорность, готовность к страданию во имя искупления грехов человеческих? У Леонардо есть ученики, готовые молиться на своего учителя, и недоброжелатели, которые с удовольствием распяли бы мастера на кресте. Будет и Иуда, который предаст, не задумываясь.

В целом, книга могла бы быть дивно хороша, если бы Мережковский нашёл в себе силы не растекаться мыслью по всем генеалогическим древам, которые встретились ему в процессе работы над книгой. Леонардо да Винчи то и дело стараются потеснить персонажи, которым никак не можется оставаться на вторых ролях. Свою минуту славы получат супруги Сфорца и семейство Борджа, Савонарола, Макиавелли, алхимик Галеотто Сакрабоско и даже никому не интересная желтоглазая ведьма Кассандра. Автор то самозабвенно живописует колоритную оргию под патронатом папы Александра, то вдруг вспоминает о своём главном герое - и позволяет ему скромно постоять в сторонке в качестве наблюдателя.

Есть в книге и страницы, которые порядком меня озадачили. До сих пор не могу понять, как относиться к подробному описанию ведьминского шабаша со всей необходимой атрибутикой - нагими ведьмами верхом на домашней скотине, оборотнями, чёрной мессой и прочими мерзостями. Что это было? Явь? Бред? Сон? Игры воспаленного разума? Зачем это было?

Но за исключением подобных экзерсисов Мережковский очень тщательно восстанавливает исторический контекст событий. А пространные выдержки из дневников Леонардо позволяют судить об умонастроениях мастера в тот или иной момент его жизни. Не могу поручиться за достоверность всего, о чем пишет автор, но то же самое я могу сказать о любом учебнике истории. В целом, отдаю должное Мережковскому за его тщательность и скрупулезность, но абсолютно уверена, что написать о Леонардо да Винчи можно было не в пример интереснее. Надеюсь, мне повезет найти такую книгу.

"Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил его?"

Дивная, дивная книга, насыщенная христианскими и языческими древнеримскими и даже старославянскими символами, как вода насыщает хлопок, и оттого тяжелая для восприятия, как мокрая хламида, особливо для неподготовленного читателя, особливо неподготовленная Толстым Львом Николаевичем. Тяжело читать, тяжело думать, тяжело искать аналогии, тяжело воспринимать незнакомые словесные конструкции, тем паче их дюже много. Не уверена, что можно до конца разглядеть все метафоры и аллегории, но хотя бы часть можно попытаться расшифровать и уложить в голове.

Язык, которым пишет Мережковский, также тяжел, словеса его ложатся крупными масляными мазками, падают в голову, как крупные, с кулак, градины и застревают поначалу, потом приходит привычка, и слог смущать перестает, но все равно остается торжественным и велеречивым, не пафосным, нет, но величавым, как Ave Maria и траурный марш. Слова как будто покрыты златом и пурпуром, а на ощупь - бархат и парча. И вообще вся книга мне казалась написанной в траурном ключе, будь то о детстве, о юности, о зрелости, и тем более о старости.

Мне казалось перед чтением, что книга будет только о Леонардо, что автор будет следовать за ним от детства и до самого конца, но нет. Эта книга, скорее, - срез эпохи, срез позднего Средневековья и раннего Возрождения, когда противоречие нагромождалось на противоречие, когда текущее мировоззрение святошества и ханжества пыталось вылезти из вериг и повернуться к Разуму чем-нибудь иным, помимо затянутого во власяницу зада. Отсюда и основная проблематика - как совместить привычное, старое, библейское и дискомфортное, новое, научное. И не сойти от этого с ума. Задача непосильная для большинства современников, для "черни", как высокомерно называет это большинство Маккиавелли.

Вообще эту книгу лучше всего читать, обложившись яндексом, гуглом, гуглкартами, википедией, викимедией и прочими интернетами, иначе не распознать и половины прелести, гм нет, красоты этой книги. Хотя если кто-то знает наизусть то время, то это прекрасно, и я завидую. Что ни персонаж, то личность: покровители Леонардо Франческо Моро и жена его красавица Беатриче, хитроумный интриган Чезаре Борджиа, отец его Папа Александр VI, в юности Родриго Борджиа, сестра его жемчужная Лукреция Борджиа, французские короли, антагонисты Леонардо по замыслу автора - монах-проповедник Джироламо Савонарола, безвестный тогда секретарь Флорентийского Совета Никколо Маккиавелли и враги-художники Микеланджело Буонарротти и Рафаэль Санти. Дух не захватывает?

Книга подана как вязь набросков, не цельная картина, но отдельные эпизоды, выхватываемые автором из жизни то самого Леонардо, то ученика его Джованни, то "друга" Никколо, то самого Папы Римского. Леонардо меж тем то приближается, то удаляется от читателя, но непременно остается в поле зрения, хоть бы иногда и в самом уголке. Вот так посредством косвенных данных, в вечном противостоянии со многими, пишет автор портрет великого изобретателя, мыслителя, и только потом живописца Леонардо Да Винчи. И портрет не всегда лестный. Художник предстает перед нами холодным созерцателем, зачастую беспомощным в мирских делах, с высоты своего разума и интеллекта смотрящего на страсти людей, изучающего людей, как энтомолог изучает насекомых, вечное любопытство гложет его, мимические морщины скорби и радости препарируются, мышцы отделяются от сухожилий, всевидящий взгляд и анатомические рисунки его складываются в какое-то первое средневековое КТ и МРТ. И лишь некоторым удается влюбить его в себя, а женщине (по словам автора) так и вовсе - одной. Мона Лиза Джоконда, гремящий шедевр, вечно живая, вечно юная, со странной невероятной улыбкой.

А природа? Конечно, это распространенный прием, когда по внезапной грозе или ветру можно распознать бурю в душе персонажа, но каковы сами описания? Кажется, сам Леонардо впитал в себя эту природу Флоренции, "...камни и бледное небо... горы, холодные, мутно-лиловые, с широкими тенями, уступами и провалами... и везде пространство, пустота, воздушность." Некоторые отрывки откровенно кинематографические: Леонардо в развевающемся красном одеянии, шагающий ввысь по хребту Монте-Альбано; умирающее солнце в витражах флорентийских башен, черно-белое ар-деко миланских ночей...

И много, много чего еще преподносит нам автор в буквальном смысле умопомрачительной манере: каково быть в тени гения, любить его, подражать ему много лет, но всю жизнь стремиться стать самостоятельной личностью, гениальным художником, к каким моральным предательствам это приводит; о безумствах Инквизиции, читая о которых хочется пойти и тоже что-нибудь поджечь, например, <зачеркнуто цензурой>; о восприятии Да Винчи современниками, прямо противоположным современному, хотя если подумать, каким должен был казаться Да Винчи им, погрязшим в религии, если он и сейчас кажется кем-то невероятным, химерой разума. Отсюда и постоянный вопрос, мучающий и сводящий с ума впечатлительного ученика Джованни: а не Антихрист ли?

И будет много, много схоластических вопросов, и будет много, много дихотомий Иисус Христос vs. Антихрист, и будет много, много размышлений о полетах, крыльях и безднах, из которых автор выводит невероятно трогательный финал. Финал, в котором Мережковский столкнул символы итальянского Возрождения с русской иконописью, и из этого столкновения сделал любопытный вывод. Мне не показался финал религиозным, в смысле толкающим на путь религии, но показался отвечающим на вопрос Джованни, кто есть Леонардо, и ответ этот в финальной цитате книги и в моей рецензии. Наверное, это спойлер, но редкая птица долетит до книги Мережковского и до конца этой рецензии, так что да будет так.

"Вот Я посылаю Ангела Моего, и он
приготовит путь предо Мною, и внезапно
придет во храм Свой Господь, Которого
вы ищете, и Ангел завета, которого вы
желаете. Вот Он идет."

PS Чтобы чуть-чуть снизить градус пафоса можно поиграть в игру "Обыграй пафосное слово":
"пончатый" - это что-то из "Скруджа"?
"паки"- это что-то гавайское (паки-паки)? :)

В этом романе Мережковский знакомит читателя не только с художником-изобретателем-мыслителем-мечтателем — творцом Леонардо, но мы по мере чтения всё больше узнаём Леонардо-человека. Конечно наши представления об этом исключительном представителе средневекового Возрождения чаще всего возвышенные, а наш взгляд на него всегда направлен снизу вверх — так нас учили в школе и так мы видим Леонардо. Однако такой взгляд всё-таки слегка академичен и отстранён от человеческой сути Мастера и Творца. И чтобы лучше понять Леонарда-человека Мережковский довольно подробно и в красочных деталях даёт нам окружение художника, его взаимоотношения с окружающими людьми, причём как с учениками, так и с «равными» ему художниками-современниками, и, конечно же, с сильными мира сего. И потому мысли и чувства художника и творца становятся для нас отчётливее и резче, а его мечта о полёте и о совершенстве — ближе и понятнее.

Дальше...

Собственно говоря вот эта устремлённость Леонарда в полёт и пронизывает всю его жизнь, воплощаясь то в полотнах художника, то в его изобретениях. И вершиной этого стремления становится Джоконда, становится портрет Моны Лизы — в версии Мережковского — женщины, в которую был влюблён Леонардо и к близости с которой стремился, стараясь затянуть изготовление портрета, чтобы продлить возможности видеть её и быть рядом с ней — не с ней как с женщиной, но рядом с ней как с Идеалом, Мечтой…

Вообще этот роман показался мне более тёплым и более красочным, нежели первая книга трилогии. Здесь больше жизни и больше человеческого, и немного меньше философско-религиозных соображений и размышлений. Хотя, конечно же, вот эта линия борьбы светлого и тёмного начал в романе тоже прослеживается, и в портретах и картинах художников Возрождения проглядывают лики античных богов и богинь — так же, как затем в финале романа увидит их в православных иконах русский иконописец.

Отличный цикл, непременно прочитаю часть третью. А там и вообще пойдём вдоль Мережковского дальше.

Открытие новых истин всегда было и будет столь же опасно,
как открытие новых земель. У тиранов и толпы,
у малых и великих – мы с вами везде чужие,
лишние – бездомные бродяги, вечные изгнанники.
"Воскресшие боги. Леонардо да Винчи"

Это не просто книга о Леонардо да Винчи, это Эпоха.
Оглядываясь назад, я удивляюсь - отчего же она такая маленькая. Как это всё там уместилось?!
Теперь книга представляется мне огромной, разбухшей и выпирающей, переливающейся через края.
Как в ней могли уместиться живопись и архитектура, анатомия и изобретения, уроки религии и живописи, костры и виселицы, горы и поля, борьба христианства и язычества, жестокость против гуманизма, созидание и разрушения, Бог и Антихрист, Италия и Франция.
И главное Леонардо да Винчи, а потом и Никколо Макиавеелли, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль Санти, Джироламо Савонарола, Франческо Сфорца и многие другие, не менее выдающиеся и занимательные личности.
Какой же это огромный труд собрать всё воедино и рассказать не биографию Великого Человека, а передать атмосферу времени, создать особый образ.
Прочитать просто про Леонардо да Винчи – живописца и изобретателя было, наверное, банально. Тут больше информации об окружении и настроениях, о нём глазами учеников, друзей и врагов.

Главная загадка - кто же был Леонардо да Винчи для своего времени – посланник Божий или Антихрист.
Многие поступки, совершенные во имя науки, ради познания и нацеленные на будущий результат, кажутся ужасными, жестокими и неоправданными, при всем благообразии образа человека с большим и детским сердцем.
Конечно, Мережковский рассказал нам о своем Леонардо да Винчи.
Именно за это хочется сказать особое спасибо. Потому как чувствуется отношение с особым уважением и трепетным благоговением, не гнушаясь показать хитрость, страх и тщеславие. Странный человек, хватающийся за все сразу.
Верите ли, – нет такой глупости, которой бы мессер Леонардо не предался с восторгом, только бы отделаться от живописи!
Автор всегда очень тактично и нежно, как-то слегка и бережно касается в книги главного героя, не выпячивая и не вознося на пьедестал, не впадая в крайности с фанатичной любовью и восторженностью.
Леонардо часто остается немного в стороне…загадка на все времена.
Со странной верой, особыми взглядами на религию, со стремлением к познанию не имеющим барьеров и преград, с каким-то совершенно безумным чувством такта и сострадания, с платонической и сказочной любовью к единственной женщине на портрете, с жадным взглядом, поглощающим чужие эмоции. - вот он да Винчи Мережковского.
Не понятый и не признанный в той мере, в какой был достоин этот великий ученый и архитектор, писатель, скульптор и художник, не имеющей достойных условий для развития и использования своих познаний во благо человечества.
Леонардо Да Винчи – гений, затерявшийся не в том времени, родившийся слишком рано. посланник Божий, принесший в мир особое, важное.
Леонардо – преданный учениками, брошенный судьбой, спотыкающийся о препятствия, идущий смерено и не ропща к своей цели, воспарить над землей подобно птице.

Я попыталась после книги читать Википедию…и не смогла. Невольно начиная сравнивать информацию, я решила, что предпочитаю оставить в памяти именно то образ Да Винчи, которой сейчас так комфортно расположился у меня в голове. Боюсь увидеть там те мелочи, которые его потревожат.
Книга сложная, сквозь нее пробираешься как сквозь непроходимый лес, пытаясь угадать, расшифровать знаки на пути. Прогулка хоть и была суровой, но закалила и научила.
Самое удивительное, еще и повеселила – на фоне мрачности и жестокости того времени все же встречаются очень забавные моменты.
У Мережковскому удался портрет эпохи Возрождения – я и смеялась и плакала.

Очень большой разворот...

"Когда Джованни взглянул, в первое мгновение ему показалось, что перед ним не живопись на стене, а действительная глубина воздуха, продолжение монастырской трапезной – точно другая комната открылась за отдернутой завесою, так что продольные и поперечные балки потолка ушли в нее, суживаясь в отдалении, и свет дневной слился с тихим вечерним светом над голубыми вершинами Сиона, которые виднелись в трех окнах этой новой трапезной, почти такой же простой, как монашеская, только обитой коврами, более уютной и таинственной. Длинный стол, изображенный на картине, похож был на те, за которыми обедали монахи: такая же скатерть с узорными, тонкими полосками, с концами, завязанными в узлы, и четырехугольными, не расправленными складками, как будто еще немного сырая, только что взятая из монастырской кладовой, такие же стаканы, тарелки, ножи, стеклянные сосуды с вином."
"Вон по правую сторону – созерцательный: совершенное добро в Иоанне, совершенное злое в Иуде, различие добра от зла, справедливость – в Петре. А рядом – треугольник деятельный: Андрей, Иаков Младший, Варфоломей. И по левую сторону от центра – опять созерцательный: любовь Филиппа, вера Иакова Старшего, разум Фомы – и снова треугольник деятельный. Геометрия вместо вдохновения, математика вместо красоты! Все обдумано, рассчитано, изжевано разумом до тошноты, испытано до отвращения, взвешено на весах, измерено циркулем. Под святыней кощунство!"

"Матерь Божия, среди скал, в пещере, обнимая правою рукою младенца Иоанна Крестителя, осеняет левою – Сына, как будто желая соединить обоих – человека и Бога – в одной любви. Иоанн, сложив благоговейно руки, преклонил колено перед Иисусом, который благословляет его двуперстным знамением. По тому, как Спаситель-младенец, голый на голой земле, сидит, подогнув одну пухлую с ямочками ножку под другую, опираясь на толстую ручку, с растопыренными пальчиками, видно, что он еще не умеет ходить – только ползает. Но в лице Его – уже совершенная мудрость, которая есть в то же время и детская простота. Коленопреклоненный ангел, одной рукой поддерживая Господа, другой указывая на Предтечу, обращает к зрителю полное скорбным предчувствием лицо свое с нежной и странной улыбкой. Вдали, между скалами, влажное солнце сияет сквозь дымку дождя над туманно голубыми, тонкими и острыми горами, вида необычайного, неземного, похожими на сталактиты. Эти скалы, как будто изглоданные, источенные соленой волной, напоминают высохшее дно океана. И в пещере – глубокая тень, как под водой. Глаз едва различает подземный родник, круглые лапчатые листья водяных растений, слабые чашечки бледных ирисов. Кажется, слышно, как медленные капли сырости падают сверху, с нависшего свода черных слоистых скал доломита, просочившись между корнями ползучих трав, хвощей и плаунов. Только лицо Мадонны, полудетское, полу девичье, светится во мраке, как тонкий алебастр с огнем внутри. Царица Небесная является людям впервые в сокровенном сумраке, в подземной пещере, быть может, убежище древнего Пана и нимф, у самого сердца природы, как тайна всех тайн, – Матерь Богочеловека в недрах Матери Земли."

"В наброске для этой иконы обнаружил он такое знание анатомии и выражения человеческих чувств в движениях тела, какого до него не было ни у одного из мастеров.
В глубине картины виднеются как бы образы древней эллинской жизни – веселые игры, единоборства наездников, голые тела прекрасных юношей, пустынные развалины храма с полуразрушенными арками и лестницами. В тени оливы на камне сидит Матерь Божия с младенцем Иисусом и улыбается робкою детскою улыбкою, как будто удивляясь тому, что царственные пришельцы неведомых стран приносят сокровища – ладан, мирру и золото, все дары земного величия – в яслях Рожденному. Усталые, согбенные под бременем тысячелетней мудрости, склоняют они свои головы, заслоняя ладонями полу ослепшие очи, смотрят на чудо, которое больше всех чудес, – на явление Бога в человеке, и падают ниц перед Тем, Кто скажет: «истинно, истинно говорю вам, ежели не обратитесь и не станете, как дети, не можете войти в царствие Божие».

Картина изображала св. Анну и Деву Марию. Среди пустынного горного пастбища, на высоте, откуда виднеются голубые вершины дальних гор и тихие озера, Дева Мария, по старой привычке, сидя на коленях матери, удерживает Иисуса Младенца, который схватил ягненка за уши, пригнул его к земле и поднял ножку с шаловливою резвостью, чтобы вскочить верхом. Св. Анна подобна вечно юной Сибилле. Улыбка опущенных глаз и тонких, извилистых губ, неуловимо скользящая, полная тайны и соблазна, как прозрачно-глубокая вода, – улыбка змеиной мудрости, напоминала Джованни улыбку самого Леонардо. Рядом с ней младенчески ясный лик Марии дышал простотою голубиною. Мария была совершенная любовь, Анна – совершенное знание. Мария знает, потому что любит, Анна любит, потому что знает. И Джованни казалось, что, глядя на эту картину, он понял впервые слово учителя: великая любовь есть дочь великого познания.

"Он вспоминал с неизъяснимым удивлением, что эту же самую улыбку видел у Фомы Неверного, влагающего руку в язвы Господа, в изваянии Вероккьо, для которого служил образцом молодой Леонардо, и у прародительницы Евы перед Древом Познания в первой картине учителя, и у ангела Девы в скалах, и у Леды с лебедем, и во многих других женских лицах, которые писал, рисовал и лепил учитель, еще не зная моны Лизы, – как будто всю жизнь, во всех своих созданиях, искал он отражения собственной прелести и, наконец, нашел в лице Джоконды.
Порой, когда Джованни долго смотрел на эту общую улыбку их, становилось ему жутко, почти страшно, как перед чудом: явь казалась сном, сон явью, как будто мона Лиза была не живой человек, не супруга флорентийского гражданина, мессера Джоконда, обыкновеннейшего из людей, а существо, подобное призракам, – вызванное волей учителя, – оборотень, женский двойник самого Леонардо."

Книга переносит читателя в эпоху Возрождения, в те противоречивые времена, когда сливались воедино христианские заветы и языческое миросозерцание, менялось сознание и жили гении, и один из этих гениев - художник и ученый Леонардо ди сер Пье́ро да Винчи.

Основная тема произведения – борьба христианского и антихристианского, и развивает тему автор, используя именно образ Леонардо да Винчи и его многогранное творчество. Так, на картинах Леонардо, отражающих изменения в социуме, вместо святых появляются простые люди, культ Бога постепенно сменяется культом человека, красивого тела, происходит синтез, казалось бы, абсолютно несочетаемого – канонов веры, обычаев, искусства и науки, неких абстракций.

Но все же, в финале романа проскальзывает идея, что все изменения, произошедшие в обществе, временны, что человек забудет обо всем земном и вновь уступит Богу, вернувшись в лоно Церкви.

Дальше...

Странный роман, эмоциональный и двойственный. Его нельзя воспринимать как простое жизнеописание и я попробую перечитать это произведение через несколько лет, поскольку поймала себя на том, что сейчас не готова осознать и расшифровать в полной мере всю мистическую символику, использованную Мережковским. Мне нужно подрасти. Посему оценку прочитанному не присваиваю.

Копия утраченной картины Леонардо да Винчи "Леда и лебедь" (вероятно работа Франческо Мельци (ок. 1515)

Леонардо да Винчи предлагал изображать голову дракона так: "Голова дога, кошачьи глаза, уши филина, нос борзой, брови льва, виски петуха и шея водяной черепахи"

"Пять голов" (гротеск) приблизительно 1490 год, чернила

"Голова старика"